Валентина Петровна беззастенчиво лорнировала пленных. А Зина краснела, ее глазам, как паре пойманных пташек, хотелось улететь, и смущенная улыбка то и дело садилась ей на губы.

По проходу, расширенному стараниями русских солдат, неслись команды. Домчались они и до вагонов, перед которыми собрались пленные офицеры.

Петр Александрович направлялся прямо к ним.

Прапорщик Бек ловко поймал слово, брошенное начальником, едва тот остановился, и спросил по-немецки:

— Кто здесь старший по званию?

— Hier!

Однако капитан не вышел из рядов и, видимо, вооружился хладнокровием перед допросом.

— Hauptmann? Name, bitte? [94]

— Гасек.

Петр Александрович, подчеркивая важность церемонии, с минуту постоял неподвижно. Посохни, не любивший таких проволочек, скучающе глядел в пространство. Лишь Валентина Петровна, горя нетерпением, ощупывала взглядом через лорнет фигуру за фигурой стоявших перед ней. И нетерпением своим испортила торжественность момента.

— Курт Карлович, — стремительно шепнула она прапорщику Беку, — спросите, кто этот там, позади толстого!

За спиной капитана, слева от Петра Александровича, шевельнулся сдерживаемый смешок. От этого совсем спряталась застенчивая улыбка Зины.

— Валя, — прошептала девочка, — они понимают по-русски!

Прапорщик Бек, видя, что Петр Александрович не возбраняет дочери развлечься, перевел вопрос Валентины Петровны. Пленный, которого этот вопрос касался, поклонился прямо даме, отвечая:

— Доктор Мельч.

— Доктор! Et parlez vous francais? [95]

— Un peu [96] .

— Ах! Видите, Курт Карлович, как я разбираюсь в людях. Такая образованность — редкое явление среди австрийцев, запомните.

Слева от Петра Александровича снова шевельнулся сдавленный смех, к которому теперь прибавили и какое-то тихое слово. Краска стыда поднялась до самых робких глаз Зины.

— Валя, — шептала она, — Валя, там кто-то понимает по-русски…

Плечи Петра Александровича повернулись, величественно, как створы соборных дверей.

— Кто… из вас… понимает… по-русски?

Молчание простерлось на минуту перед величием полковничьих слов. И лишь после этого совсем с другой стороны, откуда и не ждал Петр Александрович, раздался нетвердый голос:

— Я понимаю.

Первым в ту сторону перескочил лорнет Валентины Петровны, а уж за ним проплыл и взор Петра Александровича. И пока взор этот еще плыл, вся группа пленных офицеров зашумела — так внезапно закипает вода.

— Кто это? — осведомился Петр Александрович, и слова его были тяжелы, как металл.

Вместо ответа офицеры молча опустили взоры к его ногам. Валентина Петровна обратилась с нетерпеливым вопросом к прапорщику Беку, но в это время с губ Петра Александровича сорвалось единственное плотное слово:

— Зва-ние?

— Лейтенант… лейтенант Томан.

— Лейтенант, — с той же металлической холодностью и тяжеловесностью промолвил полковник, — сообщите вашим… коллегам, что у нас… в России… хорошо. Понимаете?.. Но беспорядка я не потерплю. Передайте им это… И понимаете ли вы… что означает слово… дис-ци-плина?

— Понимаю.

— Понимает, — повторил Петр Александрович.

Потом, торжественности ради, красуясь величественностью своих плеч, он еще постоял лицом к лицу с толпою пленных офицеров. Каждое лицо этих пленных, одно за другим, он как бы припечатал своим взглядом и только после этого медленно повернулся уходить. Теперь была видна лишь спина его с тщательно уложенными складками гимнастерки.

— Russofil elender! [97]

Этот выкрик и шум, разом взорвавшийся за его полной достоинства спиной, заставили Петра Александровича еще раз повернуться к пленным. Это подействовало так, как если б морозом схватило кипящую воду.

Подчиняясь отрывистому приказу, прапорщик Бек торопливо перевел значение этого выкрика, прозвучавшего для Петра Александровича как бунт. Бунт, который он.

Однако, уже усмирил без единого слова, одним своим дубовым взглядом.

И, только двинувшись дальше к длинным шеренгам пленных солдат, Петр Александрович уронил в такт своему размеренному шагу:

— Очень нужны… нашей России… предатели!.. Пойманный конокрад… больше всех клянется… милосердным Иисусом…