Шрифт:
— Смирно! Как звать?
Солдат испуганно вытянулся:
— Осмелюсь доложить, Беранек Иозеф!
— Иозеф? А я вот — Петр, сиречь камень… И посему — кру-гом, барашек, искупающий грехи всего мира [72] .
Перед вагоном, образуя фон всей картины, тянулась коричневая дощатая стена. Большие белые буквы на ней кричали милым, родным языком:
F"UR KRIEGSGEFANGENE [73]
Пленные, которых как бы вытряхнул из вагонов промчавшийся санитарный поезд, теснились теперь перед этой стеной, а русские солдаты, крепко проспавшие ночь на голых нарах, наводили порядок, криком пугая пленных. Это не помешало им, однако, показать путь к вмазанным в стену котлам, из кранов которых тек кипяток. В одно мгновение непрестанно увеличивающаяся толпа осадила краны.
72
Петр (от греч. petra) — стена, утес, каменная глыба. Барашек, агнец (по-чешски «беранек») — по христианскому учению — символ Иисуса Христа, искупающего грехи человечества.
73
Для военнопленных (нем.)
Мельч, разглядев пар над котелками выбравшихся из свалки пленных и заметив между ними знакомое лицо, повелительно крикнул:
— Беранек Иозеф!
— Hier! [74]
Мельч велел одному из кадетов собрать у офицеров все котелки и передать их Беранеку; сам же приказал:
— Беранек Иозеф! Кру-гом! Воду!
И смотрел ему вслед, пока Беранек, гордый поручением, бежал опять к толпе. Потом, когда поезд двинулся, он медленно расстегнул мундир и лениво начал его снимать. Тут он заметил русского солдата, который вылезал из темного угла на нижних нарах, и удивился — он и знать не знал, что у них такой гость. Отодвинувшись от солдата — а тот потащил за собой с нар еще и винтовку со штыком, — Мельч брезгливо поморщился. Дернув за рукав лейтенанта Гринчука, он спросил:
74
Здесь! (нем.)
— Это что?
— Иван, — объяснил Гринчук.
— Так ты Иван? — воскликнул Мельч. — Прелестное имя. И сам молодец! И не стыдно тебе быть москалем? Ты откуда, Иван?
Гринчук по-русски повторил вопрос.
— Из Москвы, — объявил Иван, утирая нос.
— Далеко она?
— Недалеко. Верст двести.
— Ну, совсем рукой подать, — весело подхватил Гринчук. — Вот так совпадение! А знаешь ли, Иван, мы ведь туда и едем. Говорили, жинка твоя скучает…
— Гыы, — расплылось красное лицо Ивана. — Баб у нас много, про всех хватит. Вы к нашим, мы к вашим!
За такой ответ, переведенный ко всеобщему веселью, Мельч наградил Ивана сигаретой.
— Харашо! Ничево! — смеясь, промолвил он.
Гринчук непринужденно повернулся спиной к лейтенанту Томану, который только сейчас поднялся с нар. И все-таки Томан начал было:
— Россия…
Офицеры сделали вид, будто никакого Томана тут и нет, а Гринчук на первом же слове разбил его попытку вмешаться в разговор.
— Эй, Иван Иваныч, земляк! — воскликнул он. — Россия-то большая, порядку в ней лишь нет — так? У нас это каждый ребенок знает. Смотри, Иван, вот я украинец. И здесь — наша Украина, верно?
— Украина, она и есть Украина.
Иван сжимал губами дареную сигарету и соображал, у кого бы попросить огоньку. Он огляделся и, заметив Томана, обратился к нему.
Пока Томан давал Ивану прикурить, офицеры молча смотрели в сторону. Но только Иван жадно затянулся, возобновили беседу с ним.
— Иван, царь-батюшка бежит, но ты, как я погляжу, парень умный. Скажи, пошел бы ты к нам в плен?
— Гы-ы… Кому ж охота помирать-то! Гы-ы… — хитро ухмыльнулся Иван. — Вот вы ведь тоже в плен пошли. В плену-то хоть голова цела…
Гринчук опять поспешил оттеснить Томана от стоявших вокруг Ивана, но слов Томана он заслонить не мог.
— Каж-дый… боится смер-ти… и офицеры, — тщательно выговаривая русские слова, сказал Томан из-за спины Гринчука.
Тот нарочно помолчал, потом со злорадной четкостью перевел эти слова на немецкий и с деланным безразличием снова пустился в разговор.
— Иван, земляк! — хлопнул он солдата по плечу. — Скажи-ка нашему господину капитану, будет опять революция? Как в японскую, а?
— Да что… Будет, видать…
— А когда будет?
— Леший ее знает. Может, сразу… как войну кончим.
— Ну, это будет поздно, Иван. Этак тебя на войне и убить успеют.
Иван выплюнул табачные крошки, попавшие на язык. Потом глубоко затянулся и с минуту лениво смотрел на полоски полей, мелькающие, как спицы огромного колеса. Вдоль железнодорожной насыпи, рядом с поездом, катилась телега. Ленивое лицо Ивана вдруг озарилось беспечным озорством.
— Эй, дядя! — заорал он. — Поддай! Кто скорее? Ха-ха-ха!
Когда телега, отстав, скрылась из глаз, Иван впал в прежнее безучастное состояние и, поглядев искоса на Гринчука, сказал:
— У вас, господин, офицеры не то, что наши. С нашими-то потолкуй поди! У вас легко революцию делать.
Гринчук перевел это, и офицеры неудержимо расхохотались.
— Эх, Иван, земляк, нам революцию делать не надо. У нас, Иван, свобода. Дай вам бог такого царя, как наш. Он воюет за то, чтоб наша свобода была и у вас.
Иван устало зевнул и оглянулся, отыскивая свободное местечко на нарах — сесть. — А у нас, — он еще зевнул, — полиция есть…