Беранек в течение долгого времени ловко уклонялся от столкновений с ними, а когда не мог уклониться — делал вид, будто усердно высматривает кого-то в окнах пустой казармы.

Между тем внимание его привлек какой-то австрийский ефрейтор с желтыми петлицами, который ловко лавировал среди лежащих тел впереди одного такого, запитого коммерцией русского, и бросал во все стороны предупреждающие взгляды; вдобавок к этому он еще вполголоса ронял предостережения:

— Achtung! [49]

Беранек, с невольным беспокойством стал следить за русским солдатом, впереди которого рассыпал тревожные слова и взгляды этот ефрейтор. У русского было румяное, круглое и веселое лицо, а на фуражке, под кокардой, вызывающе пестрела широкая красно-белая лента [50] . Пленные, испуганные предостережениями, хмурыми, тупыми взглядами скользили мимо этого лица и мимо ленты. И вдруг русский, остановившийся в самой гуще хмурой толпы, случайно поймал тревожный взгляд Беранека. Тогда он помахал ему какой-то бумагой и крикнул… Одно уж звучание его слов ошеломило Беранека до того, что он в крайнем изумлении не мог отвести глаз от русского.

Потому что русский кричал ему на чистом чешском языке:

— За три паршивые кроны старого Прохазки [51] целый русский рубль! Только для чехов! И к нему в придачу настоящая чешская газета [52] задаром!.. Меняйте же, господа, меняйте! Сегодня еще даю чехам по рублю! Завтра дам фигу с маком!

Чешская речь одетого в русскую форму казалась Беранеку таким же чудом, как если бы немая тварь заговорила человечьим языком. Но сильнее изумления была ошеломленность от неслыханной кощунственности слов. Да никто и не отозвался на призыв. Чехи солидно отворачивались или прикидывались спящими.

Вдруг недалеко от Беранека решительно выступил парень с широкими плечами драчуна и, сбив на ухо свою австрийскую фуражку, крикнул «русскому»:

— Ладно, давай сюда, брат славянин, на девять! Да вместе с газеткой!

Беранек, охваченный внезапным смятением, поискал глазами своего унтер-офицера, но тот в эту минуту вглядывался в окна казармы, за одним из которых появились австрийские офицеры.

Всех пленных офицеров ввели в одно, из пустовавших казарменных зданий. Шаги гулко отдавались в лестничных пролетах, пустынные коридоры отвечали на каждый звук четко и громко. Зато самый верхний этаж был до отказа набит пленными офицерами.

Офицеры самых различных родов войск, взятые в плен за последние два дня на разных участках фронта, валялись у голых стен на голых нарах, на полу и даже просто в коридорах. Во всех помещениях этого этажа кипела шумная жизнь.

После недолгих минут растерянности вновь пришедшие быстро освоились с этим новым надежным и безопасным местом. Устроившись в каком-нибудь еще свободном уголке, они тотчас предались беспечности. Одни завели разговоры с новыми товарищами, другие взялись играть в карты, третьи наслаждались бездельем, ощущением прочной крыши над головой, мирным небом за раскрытыми окнами; эти просто и всем существом своим отдавались всему тому, что было так сладостно после страшных передряг последних дней. Многие спали целые часы напролет здоровым сном животных. Отдохнув же, бродили из помещения в помещение, по коридорам, заглядывали в грязные уборные, совершенно не обращая внимания на русских солдат, приставленных караулить их, которые сами в конце концов совершенно забыли в этой неразберихе, зачем они тут стоят. Они носили пленным целые груды колбас, хлеба, сигарет и шоколада.

Каждая новая партия возбуждала любопытство и чувство удовлетворения. Встречались знакомые, однополчане. К старшим по званию относились с подчеркнутым почтением. Особенно тепло приняли капитана. И с веселой торжественностью приняли всю группу, пришедшую к ним.

Лейтенант Томан, совершенно игнорируемый до сих пор сотоварищами по группе, нашел здесь офицера с петлицами своего полка. Это был немец, и к тому же столь малознакомый ему, что Томан с трудом припомнил его лицо, а при встрече весьма неуверенно назвал его имя.

Но поскольку немца этого, как видно, новый поворот судьбы затронул так же, как и Томана, они сейчас же сблизились. Лейтенант Крипнер попал в плен днем раньше — в тот самый день, когда маршевая рота Томана, по его словам, догнала полк. Следовательно, Крипнер уже провел здесь одну ночь и довольно уютно, по-домашнему, устроил свой уголок. Крипнер стал расспрашивать, что случилось в полку после его пленения. Сначала он делал вид, что только пассивно примирился со своей участью, но в какую-то секунду, когда он ослабил контроль над собой, в глазах его сверкнуло затаенное удовлетворение. Поняв, что все равно себя выдал, Крипнер сдался и, потянув Томана за рукав на свою расстеленную шинель, доверительно, с глубоким убеждением, прошептал в самое лицо:

— Gott sei dank, der bl"ode Krieg ist aus! [53]

Крипнеровская откровенность заставила Томана вспыхнуть, как клок соломы. Возбуждение не давало ему усидеть на месте. Но довольному Крипнеру сейчас более чем когда-либо лень было подниматься, и Томан один стал ходить по комнате. От избытка неудержимой радости его все тянуло к окну — хотелось удивляться вслух множеству людей, заполнивших казарменный двор. Тут его увидели в окне солдаты, знакомые по сегодняшнему переходу, и это стало еще одним клапаном для выхода радости. Они принялись окликать друг друга, не разбирая слов из-за общего шума и срывая свою досаду на несчастных русинах [54] , которые расположились прямо под этим окном и вместо молитвы затянули хором какие-то духовные псалмы.