— Винтовки у них тяжелые, — заметил Беранек тоном знатока, — зато лучше стреляют, чем наши.

Остановились, наблюдая за тем, как бродит паровоз по сплетениям путей, шипя и давя рельсы и шпалы своим гигантским полнокровным телом.

— Вот это машина, черт возьми!.. Куда нашим…

Сторонкой обошли паровоз, потом отважились ступить на дорожки коротко подстриженного скверика; и там, в укромном уголке, совершенно неожиданно для себя, увидели кучку пленных; эти пленные толпились вокруг ларька, доверху наполненного румяными, отлично выпеченными булочками, яйцами, колбасами, жареными курами и прочими деликатесами, которых солдаты давно уже не видели в таком изобилии.

Гавел тотчас подскочил к этой толпе и крикнул, сверкнув глазами:

— Видали, как немцы славянский хлебушек жрут!

С силой протолкавшись к ларьку, он заявил:

— А ну-ка посторонитесь! Что угодно купить, пан лейтенант?

И Гавел без зазрения совести сгреб несколько булочек прямо из-под носа двух кадетов.

— Что, пан кадет, объедаем голодную Россию, а?

Оба кадета строго нахмурились, и все лица вокруг выразили недоброжелательство.

Но Гавел не замечал ни выражения этих лиц, ни смущения Томана и Бауэра; он громко крикнул солдату рядом с ним:

— Не горюй, солдат! Все хорошо! Abgeblasen! [79]

Какой-то ефрейтор нарочно толкнул Гавла плечом:

— Вот что, солдат, вы тут не толкайтесь и не орите глупости.

— А почему же это я за свои деньги не могу распоряжаться в завоеванной России, проше пана?

— Weg! Platz! [80] Бросьте, ребята! — закричали вокруг, но ближайшие из кричавших тотчас умолкали, как только к ним поворачивался Гавел.

Ефрейтор, говоривший по-польски, сдвинул фуражку на затылок:

— Видали, пан кадет, теперь вы понимаете, почему и мы здесь очутились…

Гавел моментально обернулся к нему:

— И почему же?

— Хватит! — крикнул кадет. — Прошу вести себя прилично — и дайте пройти!

Гавел, не сводя глаз с ефрейтора, послушно пропустил обоих кадетов. Но не успели они выбраться из толпы, как кто-то сзади сказал:

— А у нас чехи тоже сдались добровольно.

— Где это «у нас»?

Гавел повернулся на голос молниеносно, но никого не застиг.

— Об этом уж, братцы, каждого из нас трибунал спросит, — раздался еще чей-то голос поодаль.

Гавел бросился на говорившего, как ястреб на добычу. Толпа заволновалась, поднялся многоголосый бурный ропот; перепуганный продавец пронзительно звал полицию.

В одну минуту вокруг Гавла стало пусто. С ним остался только Томан, не успевший еще уплатить продавцу.

Русские солдаты принялись загонять к вагонам любопытных, сбежавшихся было поглазеть на скандал.

Гавел, даже под штыками, неторопливо шел рядом с Томаном, покачивая мощными плечами, и все горланил:

— Я ему покажу трибунал, сопляку! Я ему покажу чехов! Мы все сюда попали точно так же, как и они. Как наши господа-командиры! Прошляпили там где-то наверху, а мы отдувайся! Нет, с нами им теперь кашу не сварить. Форвертс так форвертс [81] , а аусхальтен так аусхальтен! [82]

Похоже было, будто этот опасный горлопан ведет под конвоем или преследует краснеющего лейтенанта, которого по виду не отличишь от рядового. Офицеры полезли в раскрытые двери теплушки, чтоб сверху лучше видеть. Вдруг доктор Мельч хлопнул себя по ляжкам:

— Ой-ой-ой, опять это Schuss! — вскричал он. — Раз-два, горе не беда! Ну, Gott sei dank! [83] Свой свояка видит издалека, и да здравствует правое дело!

— Где скандал, там и наши! — процедил сквозь зубы лысый обер-лейтенант Кршиж и, отойдя к своему месту, сел на разостланную шинель.

— Более того, отче, более того: где Schuss — там и срам, а где срам, там и Schuss.

Молодые кадеты проталкивались, чтоб поближе разглядеть своеобразную парочку.

Унтер-офицер Бауэр пригласил Томана в солдатский вагон просто от растерянности, потому что так стоять, как они стояли, — осажденные враждебным любопытством, и не могли ни разойтись, ни найти нить разговора, — так стоять дольше было невозможно. Вопреки ожиданиям, Томан согласился на робкое предложение Бауэра.

Гавел же и не ждал ничьего приглашения, а последовал за ними, как будто это само собой разумелось.

В вагоне было полно солдат, укрывшихся здесь так же, как они. Бауэр сразу сообразил, что в этих обстоятельствах, раз уж ему не удалось отделаться от Гавла и Томана, лучше бы оставаться снаружи, но сейчас невозможно было выйти из вагона. Все трое оказались замкнуты в кругу нерешительного молчания.