— Но… его же нет. Я это чувствую.

— Это ничего, — ровно ответил Лекс. — Я его подожду. — И чтобы окончательно развеять ее сомнения, добавил: — Так даже к лучшему. Он не заподозрит, кто мог привести меня в его мир.

— Единственный, оставшийся в живых — нетрудно догадаться, — парировала женщина.

— Но он будет живым, — отметил Лекс. — Единственным, как ты правильно отметила. И ты же не думаешь, что после встречи со мной твой хозяин все еще сможет кого-то наказать.

Глаза женщины показали, что именно так она и думала.

Но в мир врага она Лекса все же провела. Где-то внутри ее красивой головки словно работала счетная машинка, просчитывая варианты. И сейчас, очевидно, этот вариант показался ей лучшим.

Павел

Он нашел нужную больницу быстро. Но потом дело немного замедлилось.

Он даже добрался до той самой палаты, держа в руках небольшой пакет с апельсинами, который начисто отбивал охоту у любого, проходящего мимо, спрашивать, что он здесь ищет.

В палате все время кто-то был. Больше всего какая-то женщина. Судя по тому, что халат был лишь накинут поверх ее одежды, мать. Как не вовремя. Как неудачно. Ей нужно было лишь отойти на несколько минут, и потом она могла спокойно отправляться домой, больше не заботясь о том, что проведет остаток своей жизни у постели неизлечимо больного.

Но она все сидела, слегка покачивалась, держала даже не руку сына, а край кровати, словно боялась потерять контакт, боялась уснуть и обнаружить, что сына рядом уже нет.

Инстинкты. Разумный человек давно бы уже плюнул и занялся своими делами.

Но Павел не мог торчать у палаты вечно. Как не мог слишком часто светиться и в коридоре. Он прошел мимо раз, потом другой, но мать не уходила, даже в те несколько минут, когда в палату зашла медсестра провести какие-то бесполезные процедуры.

Оставалось только добавить к сыну и мать. Но Павлу нужна была простая естественная смерть больного, а не двойное убийство. После него точно начнут копать, а у него не было ни малейшей возможности провернуть его чисто. Он уже засветился — и на входе, и на этаже.

И не было возможности ждать. Даже до завтра. Он чувствовал, что — нет. Что ему нужно разобраться с этим делом до того, как он сможет вынуть из тайника следующую «марку».

Это было как епитимья наоборот, требование, которое наложило его подсознание. Он знал это, и все. Нельзя было принимать ничего, никаких наркотиков, пока он не поможет этому парню уйти навсегда. Почему-то он чувствовал, что это смертельно опасно.

Павел вышел на улицу и сел в машину, бегло осмотрев вход в здание. Время было, хоть ему и не хотелось бы пропустить вечернюю «марку». Но даже до вечера было еще далеко.

Мать не останется здесь после закрытия. Через пару часов ее просто попросят уйти, как только закончатся приемные часы. А вот он — вполне может там быть. Надо только переодеться во что-то менее броское и отогнать машину, чтобы не светить слишком долго стоящую дорогую «ауди» у самого входа в больницу.

Лекс

Здесь, похоже, и не жили.

— Можешь уходить, — сказал Лекс женщине. — И больше, пожалуйста, не шали.

Она исчезла в то же мгновение. Мальчик был уверен, что сейчас она будет судорожно пытаться создать новые ловушки в своем мире и думать, как он сумел обойти имеющиеся. Хотя скорее всего, боится она по-прежнему больше не того, что мальчик нарушит обещание, а того, что он не сумеет победить ее хозяина.

Лекс знал также и то, что она никогда не попытается напасть снова. Не из тех. Она была как те пожиратели — способна нападать только на самых слабых. И этого не скрыть ни красотой, ни яркой, агрессивной сексуальностью. Для Лекса это затмевало все, и он чувствовал лишь брезгливость, глядя на женщину.

И был рад, что она пропала быстро.

Заброшенное было место. Не само место, по образу которого создавался этот мир, а сам мир. Этот «мигающий» наверняка и не создавал здесь вообще ничего. Что представилось ему в первый раз, когда он еще не отличал это место от реальности, не знал даже, где находится, то в этом мире и осталось.

Тут не было ловушек. Попыток выстроить оборону. Или уют. Или навести порядок.

Нет. Этот парень играл только и исключительно в нападении. Как Александр Македонский, как Аттила, он мог только нападать, все время наступать, завоевывать. Подчинять. И это, похоже, у него весьма недурно получалось.

Только вот собственный мир оставался при этом в запустении.

Лекс присел. У него возникло некое чувство, ощущение непонятной, неосознанной, но очень близкой опасности, с которой иногда пытаются справиться, зажмурив глаза и махая кулаками во все стороны, отгоняя страхи, что ранят страшнее, чем чужие удары.

Он знал, откуда это чувство. Было лишь одно объяснение. Хозяин мира, в котором он находился, нашел его в реальности. И был готов к убийству.

Павел