— Это тебя уже не касается. В этом акте пьесы тебе не отведено роли.

— Не прогоняй меня, Стью.

— Я посылаю тебя вперед, — мрачно произнес Стью.

— Это безумие. — Ларри выпрямился. — А что нам скажет Франни, когда узнает, что мы оставили тебя на растерзание зверью?

— Она вообще ничего не скажет, если вы не пойдете туда и не остановите его часы. Как и Люси. Или Дик Эллис. Или Брэд. Как и все остальные.

— Ладно, — ответил Ларри. — Мы пойдем. Но завтра. А сегодня мы заночуем здесь, возможно, мы увидим во сне… нечто…

— Никаких снов, — мягко возразил Стью. — Никаких знамений. Вы останетесь на ночь, но во сне ничего не увидите, а потом вам захочется остаться еще на одну ночь и еще на одну… Вы должны уйти прямо сейчас.

Ларри, опустив голову, отошел прочь и встал, повернувшись ко всем спиной.

— Ладно, — наконец произнес он еле слышно. — Мы сделаем по-твоему. Пусть Господь спасет наши души.

Ральф, подойдя к Стью, опустился на колени.

— Может быть, тебе принести что-нибудь, Стью?

Стью улыбнулся:

— Да. Все, что когда-либо писал Гор Видал: его сочинения о Линкольне, Аароне Берре и остальных парнях — ведь теперь эти книги предназначены для сосунков. Кажется, сейчас мне представился подобный шанс.

Ральф виновато улыбнулся:

— Кажется, я сделал прокол. Извини, Стью.

Стью пожал протянутую руку, и Ральф отошел. Глен присел рядом со Стью, слезы снова бежали по его морщинистым щекам.

— Ладно, ладно, — сказал Стью. — Со мной все хорошо.

— Ларри прав. Это ужасно. Как будто пристреливаешь лошадь.

— Ты же знаешь, что все должно быть сделано.

— Думаю, да, но кто понимает все это до конца? Как твоя нога?

— Сейчас абсолютно не болит.

— Ладно, у тебя есть таблетки. — Глен смахнул слезы рукой. — Прощай, Восточный Техас. С тобой было чертовски приятно общаться.

Стью отвернулся.

— Не говори «прощай», Глен. Лучше скажи «до свидания». Возможно, ты свалишься с этого чертового склона, и тогда мы проведем здесь зиму, играя в трик-трак.

— Но это не «до свидания», — ответил Глен. — Я чувствую это, а ты?

И потому, что он чувствовал это, Стью снова повернулся к Глену.

— Да, — произнес он, а затем слабо улыбнулся. — Но я не стану бояться дьявола, ведь так?

— Так! — согласится Глен. Голос его упал до шепота. — Нажми на выключатель, если нужда заставит, Стюарт.

— Хорошо.

— Тогда прощай.

— Прощай, Глен.

Трое мужчин собрались около западного склона оврага. Оглянувшись через плечо, Глен начал подниматься. Стью наблюдал за его продвижением вверх со все возрастающей тревогой. Двигался Глен небрежно, почти неосторожно, лишь мельком бросая взгляд под ноги. Грунт обвалился под его ногами раз, затем другой. Оба раза он безразлично хватался руками в поисках опоры, и оба раза такая опора оказывалась на месте. Когда Глен добрался до верха, Стью вздохнул с глубоким облегчением.

Следующим поднимался Ральф, а когда он был уже наверху, Стью в последний раз окликнул Ларри. Он отметил, что по-своему лицо Ларри очень напоминает лицо Гарольда Лаудера в последний период его жизни — удивительно, спокойное, взгляд внимательный и немного тревожный.

— Теперь ты главный, — сказал Стью. — Справишься?

— Не знаю. Попытаюсь.

— Тебе предстоит принимать решения.

— Да? Похоже, что первое мое решение было отвергнуто. — В глазах Ларри мелькнул укор.

— Да, но это был единственный и последний случай. Послушай, его люди собираются схватить вас.

— Да. Думаю, они это сделают. Они либо схватят нас, либо перестреляют, как собак, из укрытия.

— Нет, я думаю, они схватят вас и доставят к нему. Думаю, это случится в следующие пару дней. Когда прибудете в Лас-Вегас, внимательно наблюдайте за всем. Ждите. Оно придет.

— Что, Стью? Что придет?

— Не знаю. То, ради чего мы были посланы сюда. Будьте готовы. Уловите момент прихода.

— Мы вернемся за тобой, если сможем. Помни об этом.

— Конечно.

Ларри торопливо поднялся по склону и присоединился к Глену и Ральфу. Все трое помахали на прощанье. Стью помахал в ответ. Они ушли. И больше Глен, Ральф и Ларри никогда не видели Стью Редмена.

Оставшаяся тройка разбила лагерь в шестнадцати милях западнее того места, где был оставлен Стью. Они преодолели еще один овраг, но не такой глубокий. Настоящая причина того, что они прошли так мало, крылась в том, что некая частичка сердца оторвалась от них. И невозможно было сказать, собирается ли она возвращаться. Казалось, ноги у них налились свинцом. Они почти не разговаривали. Никто не осмеливался смотреть в лицо другому, боясь увидеть на нем отражение собственной вины.