— Нет, сэр, — искренне ответил Ларри. — Я не уверен, что понимаю.

— Я размышляю над необходимостью переизобретения утомительной вереницы божков и спасителей, прежде чем мы воссоздадим смывной туалет. Вот о чем я говорю. Я размышляю над тем, подходящее ли это время для богов.

— Вы думаете, она мертва?

— Ее нет уже шесть дней. Поисковая партия даже не наткнулась на ее след. Да, я считаю, она мертва, но даже теперь я не совсем уверен в этом. Она была удивительной женщиной, абсолютно не вписывающейся в общепринятые рамки. Возможно, одна из причин, почему я почти доволен ее исчезновением, кроется в том, что я рационалист до мозга костей. Я люблю четкий распорядок дня, мне нравится поливать свой садик — ты видел, какие я развел бегонии? И я горжусь этим — чтением книг, записью собственных наблюдений об эпидемии гриппа в свой дневник. Мне нравится заниматься всем этим, а затем пропустить стаканчик вина перед сном и заснуть с не замутненным заботами разумом. Да. Никто из нас не хочет замечать предзнаменований и чудес, несмотря на то что мы столь любим страшные истории о привидениях и фильмы ужасов. Никто из нас не хочет увидеть в действительности Звезду на Востоке или огненный столп в ночи. Мы желаем мира, рациональности и стабильной рутины. Если нам доведется узреть Господа в облике старой женщины, это непременно напомнит нам, что на каждого бога приходится по дьяволу, — и наш дьявол может оказаться ближе, чем нам того хотелось бы.

— Именно поэтому я здесь, — неуклюже вставил Ларри. Он страшно желал, чтобы Судья не упоминал о своем саде, своих книгах, своих записях, стаканчике вина перед сном. В кругу друзей у него возникла пара остроумных идей, и он высказал заманчивое предложение. Теперь же он размышлял над тем, существует ли возможность продолжить это дело и не казаться жестоким.

— Я знаю, почему ты здесь. Я согласен.

Ларри вздрогнул так сильно, что стул под ним заскрипел, и прошептал:

— Кто сказал вам? Предполагалось сделать все очень тихо, в полнейшей тайне, Судья. Если кто-то в Комитете оказался слишком болтливым, значит, наше дело швах.

Судья воздел веснушчатую руку, прерывая Ларри. Глаза сверкали на его лице, отмеченном печатью времени.

— Мягче, мой мальчик… помягче. Никто из вашего Комитета не проболтался, ни о чем таком мне не известно, а уж я-то держу ухо востро. Нет, я сам нашептал себе этот секрет. Почему ты пришел ко мне сегодня вечером? Твое лицо — раскрытая книга, Ларри. Надеюсь, ты не играешь в покер. Когда я рассказывал о своих маленьких удовольствиях, я видел, как опечалилось твое лицо… на нем появилось такое комичное выражение…

— Неужели это настолько смешно? А что же мне прикажете делать? Радоваться тому… тому…

— Тому, что меня посылают на запад, — спокойно произнес Судья. — В разведку. Разве дело не в этом?

— В этом.

— Я все думал, сколько пройдет времени, прежде чем возникнет эта мысль. Это очень важно — конечно, невероятно важно, — чтобы у Свободной Зоны был уверенный шанс на выживание. Мы не имеем ни малейшего представления, на каком расстоянии находится он. С таким же успехом он может находиться и на обратной стороне Луны.

— Если он вообще находится здесь.

— О, он здесь. В той или иной форме, но он здесь. И сомневаться не стоит. — Судья, достав маникюрные ножницы из кармана брюк, стал подстригать ногти, тихое щелканье лишь подчеркивало слова. — Скажи мне, обсуждал ли Комитет такую возможность, что мы можем изменить решение и там нам понравится больше? Что, если мы решим остаться?

Ларри был ошеломлен подобной мыслью. Но, сказал он, такого не может произойти.

— Я думаю, у него есть электричество, — с наигранной небрежностью произнес Судья. — Это весьма заманчиво. И, очевидно, тот человек чувствует это.

— Скатертью дорога всякому дерьму, — мрачно буркнул Ларри, а Судья рассмеялся от всего сердца.

Затем, вздохнув, он сказал:

— Я отправляюсь завтра. Скорее всего, на «лендровере». На север к Вайомингу, а затем на запад. Слава Богу, что я еще могу вполне сносно ездить! Я пересеку Айдахо и направлюсь в Северную Калифорнию. На это понадобится недели две, дорога назад займет намного больше времени. Когда я буду возвращаться, здесь уже наверняка ляжет снег.

— Да. Мы обсудили и эту возможность.

— А я уже стар. Старикам свойственны сердечные приступы и глупость. Надеюсь, вы отправите и других вслед за мной?

— Ну…

— Нет, тебе не следует говорить об этом. Я снимаю свой вопрос.

— Послушайте, вы можете отказаться, — пробормотал Ларри. — Никто же не приставляет вам дуло к виску…

— Ты пытаешься уберечь себя от ответственности за меня? — резко спросил Судья.

— Возможно. Возможно, так оно и есть. Возможно, я считаю, что ваши шансы на возвращение один против десяти, а ваши шансы на возвращение назад с информацией, на основе которой мы сможем принимать решения, сводятся к одному против двадцати. Возможно, я пытаюсь поделикатнее сказать, что совершил ошибку. Вы слишком стары.

— Я слишком стар для приключений, — произнес Судья, пряча в карман ножницы. — Но, как я надеюсь, еще не слишком стар, чтобы сделать то, что считаю правильным. Где-то есть старуха, которая, возможно, умерла страшной смертью только потому, что считала это правильным. Она была охвачена религиозным экстазом, в этом я не сомневаюсь. Но люди, упорно стремящиеся исполнить свои правильные вещи, всегда кажутся сумасшедшими. Я пойду. Мне будет холодно. А почки у меня функционируют уже далеко не так, как в молодости. Мне будет одиноко. Мне будет недоставать моих бегоний. Но… — Он взглянул на Ларри, и глаза его сверкнули в темноте. — Я также буду умным.