— Извините, что потревожил вас, — сказал он. — Я сидел рядом с ней. Мы дежурили у ее постели. Понимаете?

— Да. Понимаю, — ответила Франни. По каким-то причинам слово «дежурили» напомнило ей о гостиной ее матери… в более добром, прощающем свете, чем когда-либо.

— Люси пошла прилечь. Я задремал и очнулся, а… Франни, тебе помочь?

Франни покачала головой и натянуто улыбнулась:

— Нет, я сама. Рассказывай.

— … а она смотрела на меня. Она может разговаривать только шепотом, но очень внятно. — Ларри вздохнул. Теперь все пятеро стояли в коридоре. — Она сказала мне, что на рассвете Господь заберет ее домой. Но что ей нужно поговорить с теми из нас, кого Господь не призвал к себе первыми. Я спросил, кого она имеет в виду, и она ответила, что Господь забрал Ника и Сьюзен. Она знала. — Он хрипло вздохнул и пригладил свои длинные волосы.

В конце коридора появилась Люси.

— Я сварила кофе.

— Спасибо, любимая, — произнес Ларри.

Люси держалась несколько неуверенно.

— Могу ли я пойти вместе с вами? Или это тайна, как и заседания Комитета?

Ларри взглянул на Стью, который спокойно ответил:

— Пойдем. Думаю, в этом нет ничего страшного.

Они поднялись в спальню, приноравливаясь к медленным шагам Франни.

— Она скажет нам, — внезапно произнес Ральф. — Матушка скажет нам. Не стоит волноваться.

Они вошли все вместе, и их встретил ясный взгляд умирающей матушки Абигайль.

Франни знала о физическом состоянии матушки Абигайль, но увиденное поразило ее. От тела старушки остались лишь сухожилия и кости, обтянутые пергаментной кожей. В комнате не было запаха разложения и подступающей смерти; здесь стоял сухой запах чердака… нет — запах гостиной матери. Игла капельницы едва входила в вену, потому что ее не во что было втыкать.

Но глаза старушки не изменились. Они были добрыми, теплыми, человечными. Это успокаивало, но Франни все же чувствовала ужас… не совсем страх, но, возможно, что-то более высокое, священное — благоговение. Было ли это благоговением? Чувство угрозы. Не рок, а будто некая ужасная ответственность, словно скала, нависла над их головами.

Человек предполагает — Бог располагает.

— Садись, малышка, — прошептала матушка Абигайль. — Тебе же больно.

Ларри подвел Франни к: креслу, и та с тихим стоном облегчения села, хотя знала, что и в таком положении спина не перестанет болеть. Матушка Абигайль по-прежнему смотрела на нее лучистыми, ясными глазами. Тишина воцарилась в комнате, глубокая тишина. Удивленно, словно в состоянии гипноза, Франни смотрела на умирающую, появившуюся в их снах прежде, чем в их жизни.

— Выгляни в окно, малышка.

Франни повернула лицо к окну, возле которого два дня назад стоял Ларри, разглядывая собравшихся у дома людей. Она увидела не темноту, а ровный свет. Это не было отражением комнаты; это был утренний свет. Она смотрела на слабое, слегка расплывающееся изображение ярко освещенной детской комнаты с кружевными занавесками. Там стояла колыбель, — но она была пуста. Детский манеж — также пустой. Подвешенные пластмассовые бабочки — их колыхал только ветер. Ужас охватил ее сердце холодной рукой. Остальные увидели это по выражению ее лица, но не поняли причину; они ничего не видели в окне — только лужайку, освещенную фонарями.

— Где ребенок? — хрипло спросила Франни.

— Стюарт не отец ребенка, малышка. Но его жизнь в руках Стюарта и Бога. У этого ребенка будет четверо отцов. Если Господь вообще позволит ему дышать.

— Если позволит…

— Господь скрыл это от моих глаз, — прошептала старушка. Исчезла пустая детская. Франни видела только темноту. И теперь ужас сжал свои кулаки, и ее сердце билось между ними.

Матушка Абигайль прошептала:

— Сатана призвал свою невесту, и он собирается иметь от нее ребенка. Разве он позволит жить твоему малышу?

— Замолчи, — простонала Франни и закрыла лицо руками.

Тишина, глубокая, как снег, тишина в комнате. Старое, сморщенное лицо Глена Бейтмена. Правая рука Люси медленно мнет ворот халата. Ральф держит шляпу в руках, машинально теребя перышко. Стью смотрит на Франни, но не может подойти к ней. Не в данный момент. Он вспоминает о женщине, той, которая быстро поднесла руку к глазам, рту и ушам при упоминании о темном человеке.

— Мать, отец, жена, муж, — прошептала матушка Абигайль. — Восстань против них, Царь Небесный, повелитель темных рассветов. Я согрешила в гордыне. Как и все вы, все грешат гордыней. Разве не говорится — не вручать свою судьбу сильным мира сего?… Электричество — это не ответ, Стью Редмен, как и радиопередатчик, Ральф Брентнер. Социология не сможет положить этому конец, Глен Бейтмен. И ты несешь епитимью за прожитое, Ларри Андервуд, хотя не сможешь остановить прихода этого. И твой будущий сын тоже не остановит, Франни Голдсмит. Поднялась плохая луна. Вы ничего не значите для Бога.

Она по очереди оглядела всех присутствующих.

— Господь распоряжается так, как Ему удобнее. Вы не гончары, а лишь гончарная глина. Возможно, что тот человек на Западе окажется колесом, о которое все вы разобьетесь. Мне не позволено знать это.

Слеза, удивительная в этой умирающей пустыне, выступила из ее левого глаза и скатилась по щеке.

— Матушка, что нам следует делать? — спросил Ральф.

— Подойдите все ближе. У меня нет времени. Я с радостью возвращаюсь домой, и у Него не было еще человека более готового, чем я. Подойдите ближе.