Жюстина достала носовой платок и высморкалась.

— Вот как, — язвительно произнесла она. — И что же я, по-твоему, могу с этим сделать?

— Не знаю. Наверное, ничего. Но ты видела ее последней. Так говорят, во всяком случае. Я бы очень хотела, чтобы ты об этом рассказала. Если можешь, конечно. Если есть время.

— Она была здесь, это я уже рассказала.

— Я знаю.

— И полиции, и ее мужу.

— Да, я знаю.

— Она была здесь дважды. Мы сидели и разговаривали, уже не помню о чем. Что ты хочешь услышать от меня?

— Почему она приезжала сюда? Чего она хотела?

— Откуда мне знать. Она ходила на кладбище.

— Вот как.

— Мы сидели и болтали ни о чем, примерно час. Потом она ушла. В последний раз она много выпила, глинтвейн, вино. Производила впечатление эмоциональной неустойчивости.

— То есть она была пьяна?

— Да.

— Как ты думаешь, она могла упасть в озеро?

— На озере был лед. И вообще, она пошла в другую сторону. Я видела куда — смотрела, потому что боялась, что она упадет. Кажется, на ней была клетчатая кепка. Я видела, как она поднимается по склону.

— Неужели она не могла вызвать такси?

— Я сказала — давай вызовем такси, я заплачу, если хочешь. Я подумала, что у нее нет денег.

— И что она ответила?

— Отказалась. Она решила пройтись, чтобы алкоголь выветрился, чтобы протрезветь. Нет, мол, пойду пешком. Она была упрямая.

— Понятно.

— Вот и все. — Жюстина расстегнула последнюю застежку на жилете и сняла его.

— И все же спрошу еще раз — зачем она, по-твоему, приезжала?

Жюстина наморщила лоб:

— Понятия не имею.

— Я часто общаюсь с ее мужем. Он говорил, что перед исчезновением Берит постоянно думала о том, что происходило в школе. Когда мы были детьми, понимаешь? Мы… были немного жестокими. Если можно так сказать.

— Дети есть дети.

— Да. Но, насколько я поняла, ее это мучило — воспоминания о том, что делал а она, мы. Что мы… дразнили тебя иногда и… И я тоже об этом думала. Должна признаться.

— Понятно.

Йилл потупилась.

— Мы были такие…

— Дети есть дети, — повторила Жюстина.

— Но может, вы говорили об этом? Она не затрагивала эту тему?

— Нет. Точно, нет. Она больше рассказывала о своих проблемах с этим Тором. Если я правильно помню. — Жюстина вымученно засмеялась. — Старость не радость. А Альцгеймер — это у нас семейное.

— Странно, что она пришла к тебе поговорить об этом. Такая интимная вещь, вы же не были подругами. То есть… ну, о таком не говорят…

— Случайность, — отрезала Жюстина и прислонила спасательный жилет к стене. Рукава куртки намокли. — Просто проходила мимо, увидела меня.

— Думаешь?

— Да.

— Значит, у тебя нет представления о том, куда она могла деться? Согласись, это загадочно. Что она просто испарилась.

— Конечно, это странно. Но так бывает.

— У тебя нет догадок?

— Нет, я же сказала. Ты извини, но мне пора.

— Да, понимаю. Спасибо.

Разочарование росло комом в горле. И вдруг Йилл почувствовала, что ужасно хочет в туалет. Мысль о том, чтобы сесть за руль и ехать дальше, была невыносима.

— Прости, я тебя больше не задержу, но… пожалуйста, можно мне зайти в туалет?

Когда он пришел, она стояла в саду. Неподвижно, будто ожидая. На этот раз он подъехал к самой калитке, прятаться не было причин. Гравий визгливо скрипел под ногами. Внезапное детское воспоминание: разочарование от того, что под его тощими ногами гравий хрустит не так звучно, как под ногами Натана. Отец отшутился, не понимая, что мальчик имеет в виду.

— Придет время, и у тебя вырастут такие же лапы. Если тебе так уж хочется.

Микке уселся на камни и расплакался.

Просто мимолетный образ, нечеткий, как мигающий фонарь.

Увидев его, она застыла. Лицо побелело, как бумага.

Он подошел, совсем близко, протянул руку.

— Вы знаете, кто я?

Она кивнула, тряхнув патлами.

— Микке Гендсер, — сказал он. — Мы уже встречались. Но это было давно. Мне было шестнадцать.

Старая потертая вельветовая куртка. Черная. Она одергивала рукава, пытаясь скрыть обветренные кисти рук. Смотрела из-под спутанных прядей — седеющих, она была уже стара. Старее, чем он представлял.