Клим кивнул, слышал, мол.

– Вот. Помнишь, так один водитель другому говорит – догони меня. И они начинают гоняться…

– Так там же как раз женщина была. Рая на зеленом… не помню, на зеленой, в общем, машине.

– Это неважно. Я про другое: у мужиков, не у му-ужчи-ин, заметь, а у мужиков, эти самые дорожные понятия в крови. Что такое правила дорожного движения с точки зрения мужика? Закон! А как мужик относится к закону? С пренебрежением, презрением и легкой опаской. Он предпочитает ездить по понятиям. Дед говорил, что раньше соблюдать правила было равносильно «сотрудничеству с администрацией»…

– Это что такое?

– Не знаю точно, но смысл такой – если ты сотрудничаешь с администрацией, значит, уже как бы и не мужик. И в шоферской иерархии будешь на последних ролях, там слово специальное было… Чушка? Чумка? Ну, как-то так, короче.

– А бабы тут при чем?

– Э, не спеши. Сейчас объясню. В средине Великого века научно-технический прогресс дошел до быта и освободил женщину от домашнего рабства. Это не мои слова, это у деда в книжках так написано. И женщина села за руль. И сразу началась конфронтация между водителями-мужчинами и водителями-женщинами. Родилось множество мифов. Ну, типа «женщина за рулем – обезьяна с гранатой», и так далее. Это при том, что по статистике женщины создавали в разы меньше аварийных ситуаций, были более дисциплинированными и аккуратными. А все почему?

– Почему?

– Очень просто! Бабам все эти уголовные понятия и замеры длины достоинства, которые обожают мужики, оказались до фонаря. Они ездили по правилам. Они соблюдали правила. Ну, в основной своей массе, естественно. Вот, собственно, и объяснение. Понял?

– Ну, в общих чертах. – Елисеев усмехнулся. – А как с планом? Справляются?

– С перевыполнением идем! – довольно оскалил зубы Панкратов, и тут же, углядев какой-то непорядок в ревущей дымной каше из людей и грузовиков, рванул туда, на ходу заорав в блестящий рупор:

– Куда?! Стой! Лебедку своротишь! Убью!!

С рудного двора Елисеев отправился на завод – нужно было проверить, как идет подготовка листовой бронзы для корабельных бортов. Как ни странно, но теперь это входило в прямые его обязанности, ибо на последнем расширенном заседании Временного правительства с легкой руки секонд-министра Теодора Бойца Елисеев стал ни много ни мало, а Командующим флотом свободной Медеи.

– Среди колонистов нет ни одного человека, хотя бы косвенно связанного с морским делом. У вас же даже в фамилии звучит море. Значит, вам и быть главным флотоводцем. – Толстенький Бойц довольно потер пухлые ладони. И сколько Клим ни убеждал собравшихся в своей полной непригодности, сколько ни доказывал, что он все завалит и испортит, кандидатура его была утверждена единогласно.

– Ничего, Клим Олегович, справишься, – ободряюще похлопал его по плечу Лускус после заседания.

– Бред какой-то! – фыркнул Клим. – И главное – море, говорят, в фамилии звучит! Ели-сее-в. Тьфу, идиотизм на марше. Чего ты смеешься? Какой из меня моряк? Тут корабли надо строить, экипаж подбирать, плавать… или как там у них на флоте говорят? Ходить?

– Не у них, – хитро прищурил глаз Лускус. – У вас. Теперь так говорят у вас, господин адмирал!

Клим махнул рукой и ушел формировать штаб флота. В тот же день он отдал приказ мобилизовать рыбаков по всему побережью и сформировать из них команды для трех судов. Семьи будущих моряков отныне должны были получать продовольственный паек за государственный счет.

– Я не подпишу этого! – кричал секонд-министр, брызгая слюной. – Вы создаете опасный прецедент…

– Хорошо, тогда я подаю в отставку, – спокойно ответил ему Клим. – А чтобы уж наверняка, еще и застрелюсь. Ну, так как?

Бойц вздохнул, пробормотал:

– Шантажист.

И поставил свою подпись. Флот свободной Медеи начал обретать зримые, материальные черты…

Как водится, одна проблема обязательно тащит за собой другую, та, в свою очередь, – третью, четвертую, пятую, и так чуть ли не до бесконечности. Елисееву поначалу пришлось решать массу вопросов, казалось бы, с флотом вовсе никак не связанных. Денно и нощно пропадал он на заводе, сидел с инженерами в конструкторском бюро, ездил на рудники, на верфи, домой забегая буквально на пару минут – сменить рубашку да поцеловать жену и дочку.

Его домом стало тряское седло трицикла, основной пищей – крепчайший чайкофский. Клим разучился нормально разговаривать, теперь он все время орал, перемежая слова руганью. Иной раз приходилось пускать в ход кулаки, частенько командующий несуществующим еще флотом сам брался за топор, кувалду, подставлял наравне со всеми плечо под литую пирсовую сваю или наваливался грудью на паровой заклепщик. Он похудел, почернел лицом и оброс густой бородой. Рыбаки-матросы и мастеровые на верфях называли его «наш адмирал» и уверяли всех остальных, что Клим дал клятву, святой обет Матушке Марии – не бриться, пока корабли не будут спущены на воду.

Так прошло два месяца. За это время удалось сделать, по сути, невозможное – все три «корыта», как Клим называл про себя флот, обрели латунно-бронзовую плоть и стали явью. Конечно, предстояло еще установить на них вооружение, подготовить все внутренние помещения, и главное – отладить ходовые установки, но в общем и целом самая трудоемкая часть работ оказалась позади. Корпуса кораблей покачивались на воде «у стенки», и, стоя на наблюдательной площадке «Матушки Марии», Клим вглядывался в далекий северный горизонт, ощущая себя если не Петром Первым, то по крайней мере кем-то из птенцов его гнезда.