Корабли собирают на верфи, спешно основанной у Гремячей скалы, в ста восьмидесяти километрах к северу от Фербиса. Там же, в прибрежных холмах, встали тридцатиметровые сверкающие медью купола перегонного завода, на котором производятся этанол и «жидкий уголь». Тошнотворный запах, смесь сивухи и сероводорода, в безветренные дни висит над верфями. День и ночь по дороге, ведущей к океану, ползут караваны с сырьем для завода и деталями будущих «пенителей морей». Кили и шпангоуты уже готовы, сейчас идет облицовка бортов и одновременно монтаж котлов, трубин и трюмного оборудования. В качестве транспорта мы используем все, что может ездить – от гужевых повозок и велорикш до шестиколесных паровых рудовозов.

Кстати говоря, о руде. Ее катастрофически не хватает. Копи на юге Одинокого хребта выдают план, но мы не успеваем доставлять глыбы самородной меди к печам – те пожирают их с ненасытностью вулканов. Лускус бросил на рудоперевозки Панкартова – и ситуация понемногу начала исправляться.

За этот сумасшедший месяц, прошедший после победы над десантом грейтов, произошло еще одно событие, о котором я не могу не написать.

Цендорж… Мы все уже давно похоронили монгола и мысленно попрощались с ним навеки. Но мой бывший ординарец неожиданно подал о себе весть буквально с того света, и какую весть!

Десять дней назад от Лиссажа пришло сообщение – со снейкерами покончено. Все детали француз сообщил лично канцлеру в секретном письме. Я в тот день распределял рабочих по стапельным командам, зарывшись в личные дела колонистов буквально по самую макушку. Лускус вошел ко мне в кабинет и молча положил на стол грязную тряпку с двумя прорезями. Тряпка вся побурела от крови и выглядела как обрывок рубашки давно убитого человека.

– Что это? – спросил я.

– Это носил на лице тот, кого на Великой равнине называли Тряпочником, – ответил одноглазый. – Лиссаж сообщил мне, что именно Тряпочник со своим отрядом сделал то, чего не смогли наши нармильцы. Он уничтожил снейкеров.

– И что?

– Лучше прочти сам. – Лускус протянул желтоватый лист бумаги.

Лиссаж писал: «Тщательный осмотр места боя и максимально возможные усилия по опознанию тел погибших позволили выяснить, что человека, именуемого Тряпочником, среди них нет. Опознаны двенадцать бывших руководителей Корпуса безопасности колонии, занимавшие, судя по доспехам, высшие руководящие посты в формированиях снейкеров, а именно…»

Далее шел список имен и фамилий, среди которых оказалось немало знакомых. Но мне сразу бросился в глаза номер шестой – «Иеремия Борчик». Стало быть, и этот дезертир нашел пристанище среди снейкеров.

«Однако, – писал далее француз, – кто именно из них был так называемым Бигбрассой, пока не выяснено. Мне так же показалось важным сообщить Государственному канцлеру следующее: утром следующего после боя, в котором были истреблены снейкеры, дня на дороге, ведущей к Экваториальному хребту, был задержан мужчина в рваной окровавленной одежде, весь покрытый шрамами от ожогов. Лицо неизвестного, согласно донесению патрульных, – сплошная запекшаяся корка. На вопросы задержанный либо не отвечает, либо произносит непонятную фразу, а именно: «Покуда черная кровь камнем не станет в жилах, будет Черный монгол искать своих врагов». На ночь задержанный был помещен под стражу в землянку, но утром выяснилось, что он бежал. В землянке обнаружена тряпка с прорезями (приложена к рапорту) и надпись на и-лингве, сделанная чем-то острым: «Цендорж Табын ихсан». Для расшифровки надписи мною были привлечены знатоки восточных языков, которые сообщили, что понятие «исхан» у разных народов трактуется по-разному – и как «мертвец», и как «одержимый». Что же касается тряпки, то все раненые, обнаруженные на месте боя, опознали ее как ту, что носил на своем лице Тряпочник».

Далее Лиссаж докладывал о профилактических мерах, предпринятых им для того, чтобы в степи вновь не появились какие-нибудь последователи снейкеров, и просил разрешения отправить группу для ареста Юного пророка, учение которого «носит явно деструктивный характер и в условиях военного положения может стать осложняющим фактором».

– Прочитал? – Лускус тяжело оперся о стол, вздохнул. – Рано мы его похоронили, Клим Олегович. Торопились, мать-перемать… А он живой был! Обожженный – помнишь вторую гранату? Зажигательная была, все сходится – но живой! Видимо, в неразберихе после того боя его вместе с другими ранеными отправили в госпиталь. А он ушел оттуда. Ушел – и взялся за снейкеров. И теперь, я так понимаю, жив Цендорж. Я уже дал указания Лиссажу во что бы то ни стало найти его и доставить в Фербис.

Я молчал и смотрел на бурую тряпку, лежащую на столе, а в голове рефреном звучало: «Покуда черная кровь камнем не станет в жилах, будет Черный монгол искать своих врагов…»

Эос слепым пятном плавилась в клубах едкой оранжевой пыли. По дороге, проложенной вдоль Одинокого хребта, нескончаемой вереницей грохотали грузовики с рудой.

Конструкция их была проста и аскетична. Открытая кабина с навесом из циновки. Топка, котел, дымовая труба, тендер с дровами, литой ковш и шесть огромных, в два человеческих роста, шипастых ходовых колес. Опрокидывание ковша и выгрузка груза осуществлялись с помощью специальной лебедки, установленной на рудном дворе. В экипаж грузовика входили два человека, кочегар-мужчина и водитель-женщина.

– Ты почему рулить только баб набрал? – поинтересовался у Панкратова Клим, когда впервые увидел, кто сидит за рычагами грузовиков.

– Не просто баб, а баб русских. Они лучше подходят. Спокойные, терпеливые, выносливые. И без жеребячеств всяких ненужных. У меня дед историк, он рассказывал, что в Великом веке, в тридцатых еще годах, когда много машин появилось, все водители были мужчинами. Ну, и ездили они так… не по правилам, а по своим, неписаным законам. По понятиям. Тогда в России… нет, в СССР, много чего строили. На стройках работали заключенные, и среди шоферов их было немало. Знаешь песню: «Есть по Чуйскому тракту дорога»?