– Командирам взводов доложить о потерях! – прогремел над траншеей усиленный медью голос Лускуса.

– Живой, черт! – улыбнулся Клим и тут же выругался – у него лопнула кожа на губе.

Подошел покрытый копотью Кислицын, бросил за вал капонира парометный снаряд.

– Представляешь – левый ствол заклинило. На снаряде наплыв. Вернемся в Фербис, набью литейщикам морду!

– Всем? – тяжело дыша, спросил Клим.

– Ага, – очень серьезно ответил Толя. Они некоторое время смотрели друг на друга, а потом захохотали и без сил повалились в грязь.

…Потери оказались не просто ощутимыми, а едва ли не фатальными. Погиб каждый третий ополченец из тех, кто несколько дней назад покинул Фербис. Кроме того, почти две тысячи человек имели тяжелые ранения, и им требовалась срочная и желательно квалифицированная медицинская помощь. Лускус распорядился в спешном порядке подготовить обоз для раненых и отправить его как можно скорее.

Осматривая позиции, Елисеев увидел в грязи у одного из разбитых стим-спитов исковерканную медянку, ту самую, под аккомпанемент которой накануне так и оставшиеся неизвестными ополченцы пели тоскливую балладу про Джона Боттона. Скорее всего, среди застывших в лужах тел были и певцы, и слушатели. Все они теперь оказались там же, где и герой песни, и, возможно, тоже обращались к хранителю райских врат с просьбой отпустить их хоть на мгновение назад – повидаться с женами, детьми, родней и друзьями…

– Что будем делать, командир? – спросил Клим у одноглазого, когда они спустя час собрались на развороченном, залитом кровью КП. – Грейтов мы пощипали, конечно, но для дальнейшего наступления на побережье у нас просто нет сил. Осталось три десятка ракет. Уцелел всего один паромет.

– Зато мы захватили около сотни винтовок! – встрял Кислицын, прихлебывая из кружки обжигающего чайкофского.

– Патронов едва хватит для половины, – буркнул Лускус, барабаня пальцами по трофейному грейтовскому шлему, нахлобученному на колено. – Да и людей придется учить, как из них стрелять, как обслуживать… Нет, надо признать, мужики, провалили мы все дело. Я уже послал гонца за подкреплением, но когда еще оно сюда дочапает…

– Там! Там!! – Задыхаясь, на КП ворвался перепуганный разведчик, один из посланных накануне выяснить обстановку на другом конце долины. – Там такое…

– Танки пошли? – спокойно, даже несколько равнодушно спросил Лускус, не поворачивая головы.

– Ага. Огромные, тяжелые, земля трясется. И ползут, и ползут! – Разведчик всхлипнул.

– Понятно. Иди, солдат, успокойся. Перекуси чего-нибудь, выпей, что ли… – Лускус поднялся, отшвырнул полированный шлем в грязь. – Расходитесь, господа, по местам. Шоу маст гоу он, мать его…

Из колышущейся мглистой стены тумана на позиции ополченцев наплывал утробный, пугающий гул. Люди переглядывались, но испуга в глазах не было. После двух отбитых атак, после отчаянной рубки бойцы приободрились. Климу было знакомо это чувство, это ощущение, когда кажется, что ты можешь все, ты всемогущ, силен и нет на свете такой преграды, которую ты бы не смог преодолеть.

Но жизнь – жестокая штука, и она преподносит неприятные сюрпризы именно в моменты вот такого вот торжества. Это правило действовало всегда. Сработало оно и теперь, в забытой всеми богами и их пророками долинке, на далекой от всех спейс-трасс планетке, несущейся сквозь космический холод и мрак в бесконечность.

Елисееву вдруг очень захотелось записать это. В конце концов, приговоренные к смерти во все времена имели право на последнее желание. Его желание было таким – оставить после себя вот эту мысль. Пусть его сын, когда вырастет, прочитает письмо от отца, и, возможно, в его будущей жизни мудрый совет родителя поможет ему избежать тех ошибок, которых предостаточно наделал сам Клим.

«Это пустое, – прошептал внутренний голос. – Чужие ошибки, как известно, никогда никого ничему не научили». Клим немедленно послал внутренний голос куда подальше. Пробравшись к капониру, он вырвал из блокнота листок, пристроил его на колене и, сильно согнувшись, чтобы косо падающая с небес морось не попадала на бумагу, начал писать.

Рокот танковых двигателей стал тем временем отчетливее, и в унисон ему ощутимо начала подрагивать земля под ногами. Письмо получилось сумбурным, и самое главное, первые строки: «Милая моя Медея…» никак не вязались с этой уже казавшейся Климу белибердой про жизнь и неприятные сюрпризы. Но написанного пером, как известно, не вырубить топором. Сплюнув в лужу, Елисеев подобрал стреляную гильзу от винтовочного патрона, скрутил полоску бумаги в трубочку, засунул ее в кисло пахнущую гильзу и зубами заплющил так, чтобы внутрь не добралась влага.

Оставалось только запрятать послание, чтобы во время боя оно уцелело и те, кто тоже уцелеет, доставили его Медее. Повертев гильзу в руках, Клим в итоге не нашел ничего лучше, как сунуть ее во внутренний карман куртки. И тут по траншее прокатился многоголосый приглушенный не то стон, не то крик – из тумана появился приземистый силуэт первого танка, ползущий посредине долины. Второй двигался чуть позади и метрах в пятидесяти левее.

– Приготовились! – Толя Кислицын, выбравшись на вал капонира, обернулся к ракетчикам. – Первый, второй и четвертый станки – поджигай! Третий – бить по дальнему. Коновалов, с упреждением не намудри!