— Ну да. — Андрена попятилась и со всех ног бросилась к кордону, к машине, застрявшей в двух-трех кварталах отсюда.

— До свиданьица, — тихонько выдохнул Квейгмайер. — До скорого-скорого свиданьица.

Он сложил руки на груди и стал напевать что-то романтическое, покачиваясь в такт.

— Да сбудутся все твои желания.

— Типа он слепой, — объяснил Щен и гордо показал на Брада. — Это я придумал.

— Может, и слепой, да не такой, как ты думаешь. И уж точно не слепей нас с тобой. Он слепой, как нож, который воткнули в грязь.

Убийца снова глотнул из бутылки, пристально разглядывая Брада сквозь стекло, что-то мрачно пробормотал себе под нос и поставил пиво на стол.

Щен пытался вникнуть в слова убийцы. У того приподнялись уголки губ, и обнажились дыры между зубами.

— Еще одного не хватает, — заметил мальчик.

Убийца не отреагировал. Он смотрел, как Джой поднимает с пола и снова водружает на нос Браду темные очки. Ей хотелось скрыть эти беззащитные глаза.

Убийца наклонился и увидел в темно-синих стеклах свое отражение. Изучил дырки во рту. Их и правда стало больше.

— Точно. — Он поковырял пальцем розовую десну. — А вчера еще был на месте. Здорово. — убийца повернулся к стойке и закричал: — Посмотрите в газетах, этот зуб должен где-то всплыть! — Потом улыбнулся сыну: — Все равно он качался. Качался. Понимаешь? Всего, значит, восемь. А было семь. Семь зубов, семь беленьких трупиков и семь душ. Оторванных от корней. Маленькие беленькие трупики. Лежат на земле. Такие милые. А теперь будет восемь. — Убийца крикнул, не оборачиваясь: — Читайте газеты! Я требую встречи с президентом!

— Восемь! — сердито повторил Щен. — Вообще без зубов скоро останешься.

— Ясное дело. Именно что скоро. Скоро все маленькие-беленькие умрут.

— Умрут, — встрял Брад.

— Ты разве понимаешь, о чем я? — спросил убийца у темных очков. — Око за око, зуб за зуб. — Он приподнял пальцами верхнюю губу, чтобы стали видны десны. — Чаще надо Библию читать. Там все сказано. Только кто ж теперь про нее помнит? У всех глаза пустые, одни кинескопы отражаются.

Джой положила руки на стол и сплела пальцы. Убийца посмотрел на нее, не переставая зализывать дырки между зубами.

— Вы двое, часом, не родственники? — спросил он. — Она что, сестра твоя?

Джой внимательно посмотрела на доброго человека, который привел ее к этому столу, улыбнулась и покраснела. Она придвинулась к Браду и положила его ладонь себе на макушку.

— А-а! — вздохнул убийца. — Любовь. Сюси-пуси, садомазо. — Он прищелкнул пальцами и запрокинул голову, словно искал под ветхим потолком луну. — Романтика. Это все для простых умов. А у меня ум не такой. Он у меня истерзан гениальностью. Его розовыми соплями не проймешь. Не люблю я разочаровываться. Не вдохновляет меня это. Потому что больно. — Убийца стукнул кулаком по столу. — А радости взамен — никакой. Меня эта ваша любовь на части разрывает. Представляете, доктор, и так с раннего детства. — Он ухмыльнулся Браду. — Ведь я самый что ни на есть страстотерпец. Любовь саданула меня кувалдой… Попрошу не прерывать моих интеллигентских излияний! Все-таки люди — несчастные больные существа. Слишком уж они себя любят. А вся штука в том, что воображения у них не хватает. Нет чтобы прикинуть, сколько мы теряем, когда посвящаем жизнь — всю свою распрекрасную жизнь — одной-единственной женщине!

Убийца покрутил пальцем у виска, как будто хотел провертеть дырку и выпустить лишнюю рассудительность.

— Любовь эта дурацкая. — Он перегнулся через стол и посмотрел Браду в глаза. — Нет, конечно, я рад за тебя. Просто мне обидно. Такой уж я человек, доктор Фрейд. Вы, дорогие мои, даже представить себе не можете, что такое любовь! А ведь она — всему и начало, и конец. Вот рождается младенец. Протолкнули мы его через дырочку, и попадает он в этот вонючий мир. И все по вине любви. Может, ее, этой любви, и нету уже, или она к другому ушла, а все равно тут она, с нами. Дурачит нас. Для чего? А для того, чтобы мы произвели на свет младенца. Вот такого. — Убийца показал на Щена. — Любовь — это просто уловка, чтобы мы их не переставали делать. А? Согласны? Не ожидали такое услышать?

Слушайте-слушайте, я плохому не научу. А теперь мы еще допетрили людей убивать. Всех — больных, старых… Потому что мы их любим и страданий их видеть не желаем. — Он вдруг закричал: — НУ, ТАК Я ВСЕХ ЛЮДЕЙ НА СВЕТЕ ЛЮБЛЮ! И ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНИ ВСЕ ПРЕКРАТИЛИ СТРАДАТЬ! НЕМЕДЛЕННО! НИ СЕКУНДЫ СТРАДАНИЙ! Я СЛИШКОМ, СЛИШКОМ ВСЕХ ЛЮБЛЮ!

Джой испуганно прижалась к Браду.

Убийца застенчиво рассмеялся и прошептал:

— А чего ждать? Чего время тратить? Кто знает, что будет дальше?

Он вдруг заметил, что Щен заснул, подложив руки под голову.

Брад и Джой тоже посмотрели на мальчика. Им хотелось, чтобы убийца оставил их в покое. Они его не понимали.

— Я никого кроме него не любил. Эта любовь рвет меня на части. Мамаша его пришла, сбагрила — на, люби — и хвостом махнула. Никчемное создание. Таскала за собой любовь, как гирю, колотила ею во все двери, а стоит открыть — этой стервы уже и след простыл. И чувство юмора у нее, вывернутое было. — Убийца коснулся щеки мальчика. — Знаешь, Щен, я тебе не рассказывал, а она ведь записку оставила. «Он твой. Воспитай или убей». Такая вот записка. Прямо в твоей кроватке оставила, у тебя на животике. Даже не подписалась. Да и не было у нее имени. Хотя я-то знаю, кто она такая. И чего ей надо было, тоже знаю. Серость. Вот как ее звали. Жрущая серость. Лишь бы захапать побольше. У нее от жадности все кишки прогнили. Я ее по запаху узнавал. Все думал, чем же это воняет? А это жадностью воняло. — И убийца нежно погладил сына по теплой макушке.