–  Приказ?
– воскликнул атаман.
– С каких пор чернецы исполняют приказы? И с каких пор… - он выдержал паузу, стараясь не фыркнуть от смеха, -…смиренные монахи ездят на липицианских лошадях?

В молчании, наступившем после этих слов, брат Лоренцо почувствовал, как все его мужество ухнуло свинцовым грузилом на самое дно души, угрожая пробить дыру и выпасть наружу.

–  А гляньте-ка сюда!
– продолжал атаман, желая ободрить своих головорезов.
– Кто видывал чернецов в такой превосходнейшей обуви? Вот это, - он указал мечом на стоптанные сандалии брата Лоренцо, - обычай предписывает носить монахам, мои непредусмотрительные друзья, если хотите избежать пошлин. Как я вижу, единственный настоящий смиренный монах здесь немой паренек в повозке. Что касается остальных, я готов заложить свои яйца, что вы на службе менее могущественного патрона, чем наш Господь, и ценность этого гроба для вас намного превосходит пять жалких флоринов, которые я собираюсь взять с вас за его провоз.

–  Вы ошибаетесь, - возразил старший монах, - думая, что мы в силах позволить себе такие траты. Два флорина - все, на что вы можете рассчитывать. Берегитесь: столь безмерная жадность навлечет гнев Небес на вашего покровителя!

Такое предупреждение только позабавило бандита:

–  Жадность, говоришь? Нет, я повинен лишь в грехе любопытства. Платите пять флоринов, или я вот что сделаю: гроб останется здесь, под моей охраной, пока ваш патрон лично за ним не явится. Я уже мечтаю познакомиться с пославшим вас богатеньким ублюдком.

–  Вскоре вы будете охранять лишь трупный смрад.

Разбойник пренебрежительно усмехнулся:

–  Запах золота, друг мой, заглушит любую вонь.

–  Твоей вони не забить даже горе золота, - съязвил монах, отбросив, наконец, притворное смирение.

Услышав оскорбление, брат Лоренцо прикусил губу и начал лихорадочно искать пути спасения. Он достаточно хорошо знал своих попутчиков, чтобы предсказать исход перебранки, и не хотел в этом участвовать.

Предводитель бандитов словно не обратил внимание на дерзость жертвы.

–  Значит, ты твердо намерен умереть на моем клинке?
– спросил он, склонив голову набок.

–  Я твердо намерен, - ответил монах, - завершить мой поход, и ни один из твоих ржавых мечей не станет препятствием на моем пути.

–  Поход?
– дурашливо завопил бандит.
– Смотрите, кузены, на монаха, возомнившего, что Бог посвятил его в рыцари!

Шайка загоготала, видимо, поняв шутку. Атаман кивнул на повозку:

–  Избавьтесь от этих болванов и отведите лошадей и телегу к Салимбени.

–  У меня предложение получше, - насмешливо сказал монах и сбросил рясу, под которой оказались боевые доспехи.
– Почему бы нам сперва не проведать моего господина Толомеи с твоей головой на моем копье?

Брат Лоренцо застонал про себя - его худшие опасения начали сбываться. Уже не скрываясь, его попутчики, переодетые вассалы Толомеи, выхватили мечи и кинжалы из-под плащей и седельных сумок. Звук доставаемого из ножен оружия заставил бандитов отшатнуться, но они тут же с воплями, не раздумывая, бросились в атаку.

Шарахнувшись от внезапного шума, лошади брата Лоренцо испуганно присели на задние ноги, а затем бешено рванулись вперед, унося за собой повозку, и чернецу ничего не оставалось, кроме как натягивать ставшие бесполезными поводья и взывать к благоразумию и сдержанности двух животных. Несмотря на три дня в дороге, лошади показали замечательную прыть, увозя свою поклажу по ухабистой дороге подальше от схватки. Колеса пронзительно скрипели, а гроб опасно подскакивал, угрожая свалиться на дорогу и разлететься в щепки.

Не дождавшись от лошадей никакой реакции на свои увещевания, брат Лоренцо обратился к гробу как к более покладистому попутчику. Руками и ногами он пытался сдерживать его прыжки, но пока он пытался половчее обхватить громоздкий ящик, движение на дороге отвлекло его, и он сразу понял, что безопасность гроба должна занимать его сейчас меньше всего.

Потому что за ним во весь опор неслись два бандита, спешивших вновь заявить права на предполагаемое сокровище. Шаря в телеге в поисках какого-нибудь оружия, годного для обороны, брат Лоренцо нашел лишь кнут и собственные четки. Трепеща, он смотрел, как один из бандитов поравнялся с повозкой, зажав кинжал в беззубых деснах, и вытянул руку, чтобы ухватиться за деревянный бортик. Собрав неизбежную дань ярости со своей кроткой души, брат Лоренцо занес кнут над этим решившимся на абордаж пиратом; тот заорал от боли, когда воловий хлыст до крови рассек ему кожу. Впрочем, второго удара негодяй избежал: перехватив опустившийся бич, он выдернул его из руки чернеца. Оставшись под защитой единственно четок и распятия, болтавшегося у него на шее, брат Лоренцо запустил в бандита остатками своей трапезы. Но как ни черств был хлеб, он не остановил разбойника, заскочившего, наконец, в повозку.

Видя, что молодой монах безоружен, негодяй торжествующе выпрямился, вынул кинжал изо рта и повертел туда-сюда длинным лезвием перед дрожащей жертвой.

–  Остановитесь во имя Господа!
– воскликнул брат Лоренцо, воздев четки.
– У меня на небесах есть покровители, которые поразят вас внезапной смертью!

–  Да что ты? Ну, зови их сюда!

В ту же секунду крышка гроба отлетела, подброшенная изнутри, и молодая девушка с развевающимися огненными волосами и горящими глазами, придававшими ей вид ангела мщения, в страхе села на своем ложе. Бандит с посеревшим лицом в ужасе выронил нож. Без колебаний ангел протянул руку из гроба, подхватил кинжал и резко воткнул в плоть его обладателя, метя в бедро, - гнев удесятерил ее силы.