Все сходится, подумал Трейси. Макоумер никогда не встречался с Мурано: когда он впервые мог узнать о японце, тот уже был мертв. Но пока они в течение недели вели наблюдение в квадрате 350, он видел Киеу. Ученика Мурано. И если это правда... Трейси думал об убитых: Джон, Мойра, Роланд Берки, его собственный отец. Похоже, он вычислил убийцу. Мурано создал одну из самых совершенных боевых машин, какой только может стать человек; Макоумер каким-то образом сумел нащупать рычаги, которыми эта машина управляется.

Но как? Что такого Макоумер мог сказать или сделать, вследствие чего кхмер стал ручным? Как ему удалось превратить камбоджийца в верного пса, который предан Макоумеру, похоже, до смерти?

Ответ на этот вопрос может подождать до завтра, решил Трейси. Он сдал досье, расписался на бланке и пришел к выводу, что необходимо сделать несколько срочных звонков. Кто был тот человек из подкомиссии Сената? Кто входил в круг ближайших друзей Макоумера? И кто был настолько тесно с ним связан, что рискнул карьерой и устроил Макоумеру полулегальное спонсорство?

Что вообще затевает Макоумер? Внезапно Трейси чисто физически просто почувствовал, как давит на него гнет этих вопросов. Он вдруг понял, с операцией какого масштаба придется иметь дело, и этот размах поразил его.

– Она мне понравилась, – сказала Тиса, после того, как шофер Монаха увез Лорин.

Она подошла к бару, положила в высокий бокал колотого льда и плеснула немного водки «Цинь-тао». Добавив дольку лимона, она попробовала напиток и слегка поморщилась:

– В какой-то момент я едва удержалась, чтобы не рассказать ей правду.

– Я рассказал ей всю правду, – с достоинством возразил дочери Монах.

На губах Тисы играла улыбка:

– Не всю. Только те детали, которые вписываются в общую картину.

Она бродила по гостиной – когда вокруг не было посторонних, Тиса не старалась скрыть хромоту. Ногу она повредила в бою у Бан Me Туота, когда Трейси задействовал свой канал, чтобы переправить ее домой.

– Моя дорогая, ты слишком наивна, – Монах наблюдал за дочерью. – Моей единственной ошибкой была ты. Мне следовало еще тогда понять, что ты не обладаешь данными, необходимыми для такого рода работы, – он нахмурился. – До сих пор не могу понять, как тебя угораздило вляпаться в это дерьмо.

Тиса поднесла бокал к свету и смотрела, как тают льдинки:

– Только ради тебя, – прошептала она. – Я хотела, чтобы ты мною гордился. Я знала, какие высокие требования ты предъявляешь ко мне.

Монах молча разглядывал концы своих отполированных до зеркального блеска ботинок и думал о встрече с Макоумером. О той истории, которую сочинил ему, якобы стараясь помочь ликвидировать препятствие на пути промышленника – Трейси Ричтера, а в действительности преследуя совершенно противоположную цель. Монах имел все основания надеяться, что Трейси поверит ему: узнав о роли Макоумера, он найдет способ его остановить. Он снова посмотрел на дочь. У него были мотивы сделать все возможное для того, чтобы остановить Макоумера. Остановить навсегда.

– Очень хорошо, что ты сдержала себя и не рассказала Лорин все. – Монах прищурился. – Это было бы серьезной ошибкой.

– Почему? Насколько я знаю, ты не очень-то любишь этого Макоумера.

– Не люблю, верно, – признался Монах. – Но правительство хочет знать, как он собирается разыгрывать свои карты. Наверху считают, что таким образом мы будем иметь определенное преимущество.

– А ты как считаешь?

– Абсолютно неважно, что я думаю по этому поводу. Я всего лишь проводник политики Китая.

– Кто спорит... – начала было Тиса, но осеклась, увидев предостерегающе поднятую руку отца. Подмигнув ей, он приложил указательный палец к губам.

– Никакого покоя, – изобразив голосом смертельную усталость, пробрюзжал он, – вечно я в центре всех событий: концерт, обед, потом еще это интервью в моем доме. Пойдем, – он взял ее за руку, – немного прогуляемся. Такой чудный лунный вечер!

Они спустились в холл и вышли через главный вход в сад. Повернув налево, отец и дочь направились по посыпанной мелким гравием дорожке к аккуратно подстриженной лужайке. Вокруг шелестели листья мандариновых деревьев, беззвучно кивали своими сложенными на ночь тяжелыми бутонами розы. В холодном призрачном свете луны парк казался нереальным, словно написанным художником-фантастом.

Когда Монах въехал в этот особняк, он первым делом привел в порядок сад. Теперь здесь можно было принимать иностранные делегации, да и просто гулять после напряженного рабочего дня. Было по-прежнему душно, в воздухе негромко пели свои грустные песни насекомые.

– Первое и самое главное, – тихо проговорил Монах, – это необходимость отдать долг мистеру Ричтеру. Не сделав этого, я бы покрыл себя позором.

Он повернулся, лунный свет посеребрил его лицо, зажег холодный огонь в черных глазах. Никогда я не видела таких печальных, мудрых глаз, подумала Тиса.