– Если то, что ты сказал, правда, мне глубоко плевать на твою реакцию. Если это правда!

– Правда? Так, значит, ты хочешь знать правду? – взорвался Туэйт. – О'кей, ты ее получишь! У меня была интрижка – нет, не интрижка, – роман, роман с тобой, с проституткой. И все это время я был женат. Я игнорировал жену, не уделял должного внимания ребенку, и вот теперь они оба мертвы, а у меня ничего не осталось. Ничего! Это ты в состоянии понять?

Только сейчас он осознал, что вцепился ей в плечи и изо всех сил трясет хрупкое тело. Лица их были совсем близко, он чувствовал ее запах, тепло ее тела обволакивало Туэйта, но он усилием воли освободился от чар – сейчас он, словно вулкан, извергал все, что накопилось в нем за долгие бессонные ночи, вес, что до этого момента было заперто в кладовых памяти.

– А правда состоит в том, что всякий раз, когда я думаю о тебе, смотрю на тебя, всякий раз, когда я говорю с тобой, я вспоминаю, что я наделал, и вынести этого я не могу!

– Убери лапы, – тихо и спокойно попросила Мелоди, и Туэйт подчинился. – Все эти бесконечные дни и ночи я думала о тебе, я думала, что люблю тебя. – Она нервно рассмеялась. – Да, вот именно! И, увидев тебя на своем пороге, я поверила в это чувство. Но я еще подумала: Боже, что ему пришлось пережить! Сейчас не время, не самое подходящее время, скажем так, – глаза ее сверкнули. – Но, кажется, я ошиблась, Дуг. Точно так же, как ошибаешься ты, когда говоришь, что лишился всего на свете, что внутри у тебя пустота. Какая уж там пустота! Ты по уши залит самосожалением, заправлен под завязку! Таким я тебя ненавижу, ты отвратителен! Как, вероятно, и то, о чем ты хочешь меня попросить.

– Я тебя вполне понимаю, – кивнул Туэйт. Сейчас он снова был собран и холоден. Он точно знал, что надо делать. – Ладно. Как я уже сказал, мы расстаемся. Ты не хочешь оказать мне услугу, что ж, о'кей. Но, вспомни: quid pro quo [19] . Я, между прочим, добывал для твоих прежних дружков-уродов кое-какую информацию, таков был наш с тобой уговор с самого начала, ты сама на этом настаивала. «Ну что тебе стоит. Дуг, – передразнил он ее, – это даже не служебная тайна, а хорошие парни избегут неприятностей». Так вот, передай хорошим парням, что на послезавтра намечена облава. И весьма серьезная. Наколоты все мало-мальски крупные фигуры. Среди них пара-тройка, кого ты отлично знаешь, а, может, даже и любишь. Ну вот, я дал тебе информацию – и с ней, и со своей жизнью можешь поступать как тебе заблагорассудится.

Закрыв за собой дверь, Туэйт почувствовал что-то вроде облегчения.

Как только дверь за Туэйтом закрылась, Мелоди бросилась в ванную и наскоро приняла душ, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале. Больше всего ей хотелось схватить телефон и обзвонить всех по очереди, но друзья предупредили, что ни при каких обстоятельствах нельзя пользоваться телефоном. Полиция постоянно прослушивает переговоры, и абсолютно не важно, санкционировано ли это прокурором, или они действует на свой страх и риск: если тебя заметут с товаром, можешь сколько угодно жаловаться на противозаконное прослушивание твоего телефона.

Мелоди открыла сумочку, убедилась, что ключи на месте, денег достаточно, и попыталась прогнать мысли о Туэйте. Слезы еще не просохли. Она всем сердцем желала возненавидеть Туэйта, вот только почему-то ничего не получалось.

Она вытащила салфетку «клинекс» и вытерла глаза. О Боже, думала Мелоди, не хватало только, чтобы они увидели меня в таком виде! Ладно, прочь сентиментальность, дурочка, тебе предстоит серьезная работа.

Туэйт засек ее на Бродвее: Мелоди ловила такси. Он действовал очень осторожно. Уж кто-кто, а Туэйт знал, какой ловкой может быть Мелоди – вот, например, она очень ловко поглядывает по сторонам, усаживаясь в машину. Хитра, размышлял Туэйт, очень хитра. Но до меня ей далеко.

Он сидел, пригнувшись к рулю, зажигание включено, мотор работает, солнце лупит прямо в ветровое стекло – узнать его она не сможет. Единственное, что от него требовалось: в нужный момент плавно выжать педаль газа. Ждать долго не пришлось.

Мелоди ехала в центр города, и это удивило его. По мнению Туэйта, дела подобного рода проворачивались где-нибудь в богатом пригороде, или на худой конец в одном из пентхаузов на Парк-авеню. Однако такси остановилось у многоквартирного дома в старой части города, не блещущей живописными витринами и изысканными фасадами.

Когда-то, в самом начале века, это был район рыбаков и китобоев. По этим самым каменным мостовым прогуливался Герман Мелвилл, а в маленьком баре на углу, где почерневшие от времени и пролитого пива деревянные столы до сих пор были привинчены к полу – говорят, что в пылу обычной, как осенний дождь, моряцкой драки китобои имели обыкновение пускать в дело и тяжеленные столы, – так вот в этом самом баре классик американской литературы любил пропустить стаканчик-другой густого темного пива.

Здания здесь остались такими же, как и в начале века, только под тяжестью навалившихся на них лет слегка покосились. И обветшали. Туэйт вылез из машины и перешел на противоположную сторону улицы. С рыбацкого рынка на Саут-стрит, всего в полуквартале отсюда, пахло морем и свежей рыбой.

Перед этим Туэйт пять долгих минут просидел в машине и, барабаня пальцами по рулю, неотрывно следил за дверью здания, в которую вошла Мелоди. Не дождавшись ее появления, он направился следом.

Открыв входную дверь, он достал пистолет. В коридоре никого не было. Из-под лестницы на него желтыми глазами таращился кот. Это был кот-философ: он не орал, не чесался – он просто смотрел на вошедшего, и в глазах его читалось совершенно не кошачья печаль, свойственная лишь индивидам интеллигентным, а, значит, познавшим жизнь и успевшим устать от нее безмерно.