– Теперь – нет, – выпалил горбун, собравшись с духом.

– Что значит – теперь? – спросил Кривой. – Кончились?

– Нет, не кончились, конечно, что за ерунда? Есть дети, никуда не делись… – горбун потер руки, снова вцепился в крышку стола. – Но, знаете, была тут история… Вы случайно про детей сразу после Крыса спросили?

– Специально, – не сводя взгляда с мельтешащих пальцев горбуна, ответил Рык. – Сам понимаешь. Но ты рассказывай, как будто я не знаю ничего. Рассказывай, не бойся.

– Все началось двенадцать лет назад… – облизав губы, начал Горбун. – Я прожил в Базаре уже три года, ко мне привыкли, как к своему…

– Крысу стал платить? – насмешливо спросил Враль.

– Да, стал. И платил. И плачу. А ты меня не перебивай. Не нужно. Вот. И осенью, как раз путина закончилась, рыбаки лодки и корабли уже на берег вытаскивать стали, начали в городе пропадать дети. Один, второй, десятый… и все маленькие, до пяти лет от роду. Мальчики, девочки… Хотя больше мальчиков. Родители рыдают, требуют у Совета навести порядок и защиты требуют, стражники рыщут по городу, но ничего, ясное дело, найти не могут. Город древний, весь построен на старых фундаментах, а под теми – старые подвалы, ходы, храмы подземные бывших богов… И тех, про которых нельзя вспоминать. Даже Крыс, тогда еще не Старый, а просто – Крыс, объявил, что близко к сердцу принимает горе родителей и всего славного города Базар-на-Протоке и сделает все, чтобы найти детей или злоумышленников. Все сделает! – Горбун выгнул сцепленные пальцы, они громко щелкнули, и Хорек испугался, что они отломились и сейчас с сухим стуком, как пересохшие ветки, упадут на стол. – Поначалу решили, что это поклонники Тайных. Было тогда в городе несколько семей, их дома разобрали по камешку, каждого, даже детей, пытали, но те ничего не сказали. Не знали, наверное. Псы на арене месяц обжирались человечиной. Потом отправили послов на Черную ярмарку предупредить, что если хоть один пропавший ребенок будет там найден, то город все распродаст, перезаложит, но наймет самую большую армию на свете и Ярмарку сровняет с землей. Им разрешили обойти все подвалы и загоны Ярмарки, расспросить, кого захотят. Ничего. Прибыли посланцы из Крепостей и поклялись всеми своими богами, что никогда и не помышляли брать детей для своих жертв в Базаре-на-Протоке. Им хватает степняков, обитателей княжеств и заклятых врагов из северных городов. В Крепости они никого, ясно, не пустили, но поклялись по всем канонам. Им поверили. А дети продолжали пропадать. И ни одного детского трупа. Ни одного!

Хорек почувствовал, как холодеет у него в животе. Он посмотрел на ватажников, и ему показалось, что те побледнели, хотя в неверном свете ламп Хорек мог и ошибиться.

– Не каждый день. Не каждый день, заметьте. Не в полнолуние или при новой луне. Просто исчезали. Иногда с матерью или сестрой, братом, нянькой. Тогда тело взрослого находили. Мертвое, изуродованное. А детские тела – нет. Матери сходили с ума, женщины отказывались заводить детей, а если решались, то уезжали из города или превращали свои дома в крепости. По улицам ходили стражники, врывались в любой дом, который казался подозрительным. И ничего! Обыскивали телеги и корабли. В море можно было выходить только после осмотра корабля членом городского совета. И снова ничего. Это продолжалось три года. Даже три с половиной. Потом… потом случилось несчастье. Загорелся дом лекаря. Сами знаете, у лекарей всегда полно сухих трав, всяких настоек, порошков и всякой горючей гадости. Так никто и не узнал, отчего загорелось. Свечу уронили или из печи уголек вылетел… Неизвестно. Все сбежались: тут теснота ведь такая, что пожар в одном доме может весь город спалить…

– Во всех городах так, – подтвердил Враль и хотел еще что-то добавить, но, поймав на себе тяжелые взгляды ватажников, замолчал.

– Во всех городах… Именно во всех городах, – кивнул горбун. – Все сбежались, стали гасить. А тут еще погода была сухая – дождя не было все лето, да дерево в доме старое, да рядом лавка масляная – тоже полыхнула. Горожане с криками, с проклятьями разобрали дома вокруг пожара. Стражники обитателей тех домов пиками оттесняют, пострадавшие орут, пытаются глаза стражникам выцарапать за свои дома… Дым, столбы пламени… Я ходил, смотрел – жуткое зрелище. Необыкновенно… Но справились. Торговец вином там напротив жил, так у него все бочки выволокли – от самого дорогого вина до дешевого пойла. И огонь залили. Залили уж было совсем, как вдруг грохнуло, будто в мельницу молния попала – пыль, зола, дым – все столбом вверх взлетело, весь квартал накрыло… Когда немного все это рассеялось, рассмотрели: оказалось, под домом лекаря был большой подвал. Столбы деревянные прогорели, и все обрушилось…

Горбун снова хрустнул пальцами.

Ватажники молчали.

– Подошли ближе, интересно заглянуть, что там и как; заглянули… А там… – горбун вдруг закрыл лицо руками, паучьи пальцы оплели лицо. – Там – дети. Мертвые. Задохнулись в дыму. Даже почти не обгорели. Я специально пересчитал… И потом еще в городском Совете объявили, и в храме… Тридцать семь. Тридцать семь!

Крик менялы метнулся вверх, ударился о свод, отлетел к стене, отразился и исчез в глубине комнаты.

– Тридцать семь детей. Их тела вынесли в зал городского Совета, положили в ряд прямо на мозаичный пол. Омыли лица, а родители пропавших детей ходили и искали своих. Некоторые нашли, некоторые – нет. Те, что нашли, рыдали над трупами, те, что не нашли, плакали просто так, от безысходности. А многие плакали от ужаса. Я сам чуть не задохнулся, когда увидел. Я… А я повидал многое на своем веку… У детей не было глаз. У всех тридцати семи, двадцати девяти мальчиков и восьми девочек. Их ослепили еще до смерти. Наши лекари осмотрели детей: их лишили зрения аккуратно, так, чтобы дети выжили. Уже и глазницы начали заживать.

Горбун разжал пальцы, положил руки на стол.

– Тогда первый и единственный раз чуть не казнили Старого Крыса. Люди бросились его искать, но он исчез, растворился в лабиринтах под городом и прятался до тех пор, пока люди немного успокоились. А после этого явился в городской Совет, чтобы предстать перед судом. Сам явился. И просил только справедливости.

– А что так? При чем здесь Крыс? – спросил Враль.

Вместо менялы ответил Полоз, молчавший все это время:

– Полагаю, что лекарь поставлял Крысу калек. Ломал тела, уродовал лица, отрезал ноги и руки… Так?

Горбун молча кивнул.

– Это как? – не понял Враль.

– Калекам лучше подают, – объяснил ровным голосом Полоз. – Нищего, который может работать, просто пнут. Или оттолкнут. А калека – совсем другое дело. Совсем другое… Как не подать, если у девочки сожжена половина лица, а она смотрит на тебя жалостно уцелевшим глазом… Как не подать? Или вывозит мальчик своего старшего брата на деревянной колясочке. Брат старший, а только короче своего младшего брата, потому что ног нет и рук. Много чего придумывают. Я видел.

Лицо Полоза дрогнуло, он отвернулся к стене.

– Да, – сказал горбун. – Столько лет прошло, а я помню, будто вчера это было. Будто вчера… такого ужаса я никогда не испытывал. И никогда не забуду. Люди бушевали на площади, стражники с трудом сдерживали толпу… да и себя сдерживали с трудом. А Крыс выступал перед Советом. Пришел, как в древности, с петлей на шее, чтобы, если врет, его сразу и задушили… Только не задушили бы его – так легко он бы не отделался. У двоих членов Совета тоже ведь дети пропали. Их не нашли среди тех тридцати семи. Крыс признался, что и вправду изготовлял калек. И не один год. Детей – тоже. Правда, не таких маленьких. Старше пяти лет… Да, старше. Маленькие могут не выжить, и мороки слишком много… И клялся, что ни разу не трогал детей граждан Базара. Не посмел бы, так как любит свой город и уважает его законы. И подтвердил, что да, действительно проклятый лекарь работал на него. Но только дети, которых нашли в подвале, были не для Крыса – этих он для кого-то другого делал. Крыс просил, и Совет согласился с его просьбой отправить несколько членов Совета и горожан по выбору вместе с помощником Крыса, чтобы тот показал его мастерские для резьбы по живой кости. Так Крыс назвал это место. А сам остался в залог, как гарантия того, что не врет. Не врет… Члены Совета ушли в нору Крыса. Горожане стояли перед зданием Совета, чтобы не выпустить проклятого преступника, не дать ему ускользнуть. А он и не убегал. Он вышел на балкон Совета и стоял там с обнаженной головой все время, пока ходившие в его мастерскую не вернулись обратно. И ветер раскачивал веревку на его шее.