– Или в гробах, – добавил Кривой, оглядываясь на постоялый двор.

Ну не нравился ему тутошний хозяин, хоть ты тресни. И выглядел спокойным, и глаза не бегали, только что-то звучало в его голосе, еле слышно дребезжало, как треснутая глиняная миска. Вроде бы и трещинка крохотная, незаметная совсем, а звук уже не тот, не чистый звук. И, выходит, нужно эту миску выбрасывать – не будет толку все равно.

Уже отъезжая, Кривой оглянулся: хозяин смотрел на них даже не зло, а как-то цепко, словно между ним и отъезжающими постояльцами был самострел, и прикидывал хозяин, выбирал, кого из девяти убить первым. Кривой даже хотел окликнуть Рыка, посоветоваться, но тут что-то пробормотал Хорек, и он наклонился к нему, вслушиваясь.

Мальчишка дышал ровно, глубоко и сильно.

– Вот и хорошо, – сказал Кривой.

Постоялый двор скрылся за деревьями, дорога пошла вниз, в узкую долину, зажатую между двумя голыми каменистыми холмами. Тракт шел теперь прямо на восток и до самого Базара больше не сворачивал. Строго навстречу солнцу.

Оно и встретило ватажников как раз между холмами.

Лысые на вершинах, у основания они были словно оторочены невысоким кустарником, густым и колючим. Снег плотно лежал на ветках гладкий, блестящий в первых лучах восходящего солнца.

Впервые за многие дни солнце поднималось чистое, не испачканное кровью, не пятнающее красным все, до чего дотрагивалось.

И мороз отступил. Да и пора: скоро, через неделю, если Кривой не просчитался, уже и Хляби, а там и до Веснянки совсем ничего. Скоро потечет. А возле Базара-на-Протоке, наверное, и того теплее. У моря всегда теплее, если даже это не совсем море, а Протока из Северного моря в Темное.

Кривой приподнялся на санях, глянул вперед, туда, где дорога снова выбиралась на ровное место, увидел возле самой линии леса движущуюся точку – сани. Конных людей он не рассмотрел – далеко.

– Не уйдут, – подумал Кривой. – Не отпустим. Хорек очень хочет княжну спасти. Молодой еще, для него это не повод денег срубить, а сказочный подвиг.

Кривой попытался вспомнить, когда сам мечтал о таком подвиге, и нахмурился. Получалось, что никогда он о таком и не думал.

Вначале, пока жил на хуторе, мечтал вырасти и отлупить, наконец, своего старшего брата. Когда хутор, походя, пожгли степняки, идущие на соединение с княжеской дружиной, он мечтал вначале выжить, а потом отомстить проклятому наезднику, легко срубившему на всем скаку его старшего брата в короткой суматошной стычке.

А потом мечты стали проще, вещественнее: утолить голод, выжить вот в этой схватке, ускользнуть от стражников, обмануть купца, снова выжить и снова обмануть…

Кривой усмехнулся, снова глянул вперед, увидел, что черная точка уже исчезла на фоне леса; перевел взгляд в сторону, на кустарник возле дороги, вспомнил, как рассказывал Хорьку о правилах засады, о том, как нужно устраивать, как…

Кривой вырвал из рук Деда поводья, дернул в сторону, поворачивая коня. Дед что-то закричал, обзывая, но Кривой, не слушая его, уже спрыгнул с саней, подхватив свой меч и выдергивая из-за пояса кинжал.

Дед, оборвав крик, тоже потянулся за рогатиной, схватил ее, но повернуть в сторону кустов не успел: снег рядом с санями взметнулся фонтаном, и что-то темное метнулось к Деду. Времени не было ни увернуться, ни отбить удар; солнце блеснуло на острие копья, на короткий миг замершего в замахе, – Дед смотрел на приближающуюся смерть, все еще пытаясь нашарить рогатину, но уже понимал, что все, что не успеть…

Впереди раздался крик, зазвенело железо, заржала лошадь, пронзительно, предсмертно взревел Дылда – но все это было там, далеко, словно на другом краю света. А тут было копье, был Дед, жить которому осталось короткое мгновение, и был Кривой, которому было наплевать не только на то, что нападавший не оставил Деду ни малейшего шанса, а и на то, что слева, уже возле самого Кривого, тоже взметнулся снег и затрещал кустарник.

Вот Кривой взмахнул левой рукой, разжал пальцы, отпуская кинжал, и рухнул в снег.

Дальше все пошло быстро, так быстро, что думать было некогда, – нужно было просто довериться телу, как доверился бы боевому коню, в надежде, что тот вынесет, не бросит.

Кинжал, прошелестев в воздухе, ударил копейщика в грудь и пробил насквозь стеганую куртку. Заваливаясь влево, Кривой взмахнул мечом, тот описал дугу навстречу второму копейщику и рассек ему лицо – ото лба до бороды, – застряв в черепе. Кривой рванул его, но понял, что не сможет вытащить, что так только валит мертвое тело на себя. Тогда он, выпустив рукоять, вскочил на ноги с засапожным ножом в вытянутой правой руке.

Впереди рубились ватажники – Кривой не смог сразу распознать, все ли еще живы.

Дед схватил наконец рогатину и прыгнул к Дылде: тот, прижатый к саням, отмахивался мечом сразу от двоих и уже пропустил удар в левую руку. Ватажник ревел, но в голосе его теперь не ярость звучала, а отчаяние: понимал Дылда, что не выпустят его отсюда, добьют и бросят на окровавленный снег. Удар. Еще удар – этот он парировал, а следующий снова пришелся в левую руку, пробил мякоть.

Меч опять взлетел над головой у Дылды, взлетел и замер: Дед быстрым движением вырвал рогатину из бока мечника и бросился на второго, пока тот не успел еще вытащить меч из раны противника. Дед махнул рогатиной – широкое, остро заточенное лезвие полоснуло противника по горлу, чуть выше кольчуги; тот замер, выпустил рукоять меча и упал на бок. Дед побежал в голову обоза.