Когда к концу молитвы из глаз Шучориты потекли слезы, Пореш-бабу сказал ей:

— Не оглядывайся назад, дитя мое! Смело, без колебаний смотри судьбе в глаза. Радуясь, иди навстречу жизни. И что бы ни случилось с тобой, умей во всем найти хорошее. Положись на волю божью, надейся на него одного, и тогда, несмотря на все потери и все ошибки, ты сумеешь выйти на путь истины. Но только помни, богу ты должна отдавать все свои помыслы безраздельно, иначе трудно придется тебе. Да будет господь милостив к тебе, чтобы ты впредь легко обошлась без нашей скромной помощи.

Выйдя из комнаты, они увидели дожидавшегося их Харана. Шучорита, не хотевшая омрачать этот день недобрыми чувствами, приветливо поздоровалась с ним.

Харан-бабу тотчас же выпрямился в своем кресле и изрек:

— Шучорита, этот день, когда ты отступаешь от истины, которой столько времени следовала, — черный день для всех нас.

Шучорита не ответила, но гармония мира и печали, царившая до этой минуты в ее сердце, была нарушена.

— Только собственная совесть может подсказать человеку, отступает ли он или, наоборот, делает шаг вперед. Судить со стороны — в большинстве случаев напрасный труд, — сказал Пореш-бабу.

— Не хотите ли вы этим сказать, — спросил Харан, — что не испытываете опасений за будущее и не видите повода к раскаянию за прошедшее?

— Я, Пану-бабу, всегда гоню от себя прочь мнимые страхи, которые являются не чем иным, как плодом воображения. Что же касается поводов к раскаянию, то я узнаю о них, только когда раскаяние придет.

— А то, что ваша дочь Лолита одна с Биноем-бабу приехала на пароходе, это что, тоже плод воображения?

Шучорита вспыхнула, в то время как Пореш-бабу спокойно ответил:

— Вы, Пану-бабу, очевидно, чем-то сильно возбуждены, и было бы несправедливо по отношению к вам заставлять вас в таком состоянии обсуждать подобные вопросы.

Харан-бабу тряхнул головой.

— Я никогда ничего не обсуждаю в возбужденном состоянии, — сказал он. — Я всегда отвечаю за свои слова, так что обо мне вам беспокоиться нечего. Все, что я сказал, я сказал не от себя лично, а как представитель «Брахмо Самаджа», и говорю потому, что не считаю себя вправе молчать. Если бы вы не были ослеплены, уже из одного того, что Лолита рискнула поехать на пароходе вдвоем с Биноем-бабу, вы должны были бы заключить, что вашу семью начало относить в сторону от надежного причала. Здесь вопрос не только в том, что у вас появится повод к раскаянию, — это еще и дискредитирует «Брахмо Самадж».

— Если вы задались целью порицать, то поверхностного взгляда, конечно, вполне достаточно, но если вы хотите дать событию правильную оценку, то для этого нужно вникнуть в дело глубже. Всякий свершившийся факт сам по себе вовсе не доказывает чьей-то виновности.

— Факты сами собой не свершаются, — ответил Харан. — Видно, в вашей семье не все благополучно, потому такие явления и стали возможными. Вы напустили к себе в дом людей, нам абсолютно чуждых, которые всячески стараются сбить всех вас с твердых устоев. Неужели вы сами не видите, куда они успели уже вас завести?

— Боюсь, Пану-бабу, что мы с вами видим вещи по-разному. — В голосе Пореша-бабу зазвучало раздражение.

— То есть, может быть, вы отказываетесь видеть, но вот вам беспристрастный свидетель — Шучорита. Пусть она скажет нам, ограничены ли отношения Лолиты и Биноя чисто внешними рамками или они пустили глубокие корни? Нет, Шучорита, прежде чем уходить, ответь-ка на мой вопрос. Дело ведь далеко не шуточное.

— Возможно, — сказала сухо Шучорита, — но вас оно не касается.

— Если бы оно меня не касалось, то я не только говорить, но и думать о нем не стал бы, — сказал Харан-бабу. — Вполне возможно, что мнение «Брахмо Самаджа» вас нисколько не тревожит, но поскольку вы являетесь его членами, ему волей-неволей приходится спрашивать с вас.

В комнату вихрем ворвалась Лолита.

— Если «Брахмо Самадж» назначил судьей вас, то нам в этом Обществе вообще делать нечего.

— Ты очень кстати пришла, Лолита, — сказал Харан, поднимаясь с кресла. — Я считаю, что обвинение, выдвинутое против тебя, должно рассматриваться в твоем присутствии.

Теперь Шучорита по-настоящему рассердилась.

— Знаете что, Харан-бабу, — крикнула она, сверкнув глазами, — вы можете, если хотите, устраивать судебные процессы у себя, но никто вам не позволит оскорблять людей в их собственном доме! Кто вам дал на это право? Идем, Лолита!

Лолита не тронулась с места.

— Нет, диди, я не побегу. Я готова выслушать все, что имеет сказать мне Пану-бабу. Итак, я вас слушаю!

Поскольку Харан-бабу молчал, не зная, с чего начать, заговорил Пореш-бабу.