– Не страшилки это, государь! Жив Вадган, живы и слуги его. Любую личину принять могут… Христом-богом молю, велите утопить, а? Что он вам доброе сделал? А так – толк будет, будет… Ведь не устоим против большого шторма. Вспомните «Воланда».

«Воланд», первый боевой катамаран, построенный еще на Хармони, разломало волнами на мелкие части в виду порта, на глазах у сотен встречающих. За скорость приходилось платить надежностью. И, хотя «Единорог» уже бывал в штормах и показал себя неплохо, риск оставался немалый – куда больший, чем при штормовании на обычном однокорпусном судне.

И Волкерта – ну, совершенно не жалко…

– Я проверю, – сказал Глеб, – если он устроил это штиль – то быть ему в надире. Обещаю.

– Еще раз простите, государь, за дерзость…

– Павел Сергеевич, я ж вам не король Майкл… Здесь, на корабле, первый – вы. Будем при дворе…

Он и правда не любил формального этикета, а тем более – расшаркиваний и извиваний. Совсем не тем завоевывается подлинный авторитет. А – знать каждого офицера по имени и помнить, где он и в чем отличен. Знать многих солдат, служащих не по первому году. Особенно солдат ударных частей. У командиров полков и капитанов кораблей помнить дни рождений и именин их самих, их жен, детей, родителей. Шагать под ранцем не обязательно и скакать под пулями тоже – но в походе есть из одного котла и мокнуть под одним дождем. И знать для себя, что это не показное… Адъютанты расскажут, что ты спишь по два часа в сутки, иногда сидя, уронив голову на карту, и сам ползаешь по оврагам, проводя рекогносцировку. Никто рядом не выдерживает долго такого темпа… почти никто. И расскажут еще, что ты читаешь страницу за секунду и запоминаешь все дословно, а на карту тебе нужно взглянуть только раз и больше к ней не возвращаться…

И побить тебя могут, только собрав десятикратные силы…

Да, после того, как расплавился, сгорел, испарился Черный Великан – не сразу, но примерно через год Глеб ощутил какой-то прилив душевных сил и что-то еще, чего тогда не понял, не сумел назвать. Понемногу уменьшалась нужда в сне; просветлела память; усталость, вечный спутник, куда-то пропала… Он будто сбросил немалый привычный груз – с мыслей, с памяти, с души. То, что раньше каким-то способом тянул, высасывал из него Черный Великан, теперь оставалось и приумножалось.

И – требовало использования…

Теперь, похоже, круг замыкался.

На баке, на «плац-параде», Завитулько стоял, положив руку на плечо Билли. По спинам было видно: дядька рассказывает, мальчик слушает, раскрыв рот.

Матросы, как и велено было, возле них не толпились. Ловили рыбу, играли в расшибалочку.

А ведь и правда будет шторм…

– Подойди к нему, – сказала Олив. – Он мучается, неужели же ты не видишь? Я побуду здесь – за тебя…

– Не могу, – Светлана закусила губу.

Она отжала салфетку, завернула в нее три кубика льда, положила на лоб Дэнни. Дэнни был без сознания, исходя жаром. Рана его, совершенно пустяковая, не могла привести к такому. Он сам, на своих ногах, пришел на корабль… Может быть, яд? Или что-то, подобное яду?

…там, в доме – Дэнни первый схватился с черной ведьмой, первый упал – не от удара, а от жуткого ее воя, когда она, раскинув руки и выставив ладони, начала вдруг свое кружение, и первый встал и бросился снова, не стреляя, потому что позади нее, вжавшись в угол, сидел Билли – и голова ведьмы вдруг взорвалась, как кровавый пузырь, но и обезглавленная, она продолжала кружиться, пули вырывали клочья из ее тела… тогда Дэнни и зацепили – свои же, сзади, в мышцу между плечом и шеей…

– Иди, – сказала Олив. – Сам он не подойдет к тебе.

– Ну и пусть.

– Нет, не пусть. Неужели ты можешь быть такой неблагодарной?

– А как я должна выразить свою благодарность? Предложить себя? Один раз уже…

– Просто – подойди. Сама. Поговори с ним.

– Я ведь знаю, чем это кончится…

– Хоть бы и так.

– У меня муж, Олив. Я не хочу обманывать его снова.

– Какая же ты дура! Ты так до сих пор ничего и не поняла…

– Чего я могла не понять?

Олив начала какое-то слово и вдруг замолчала так резко, будто рот ее зажала железная ладонь. Лицо ее, и без того темное, стало почти черным – особенно губы и круги вокруг глаз.

– Олив!..

– Тихо. Прошу тебя… сделай, как я говорю…

– Да. Да, я… пойду.

Тетя Олив была особо внимательна с ним. Настолько, что делалось неловко: в конце концов, он уже большой. А тут – даже в корабельную уборную со смешным названием «гальюн» она его провожала и ждала, приложив руки к двери. А когда она сама отходила ненадолго, рядом оказывался дядя Игнат. Вот с ним было по-настоящему интересно…

На самом носу поплавка сидел, свесив босые ноги, матрос с толстой удочкой в руках. Поплавок, похожий на полосатый мячик, лениво переваливался с боку на бок. Потом он вдруг напрягся, пустил кружок по воде – и провалился вниз, будто его и не было.

Удилище выгнулось, матрос откинулся назад. Слышно стало, с каким свистом леска режет воду.

– Держи крепче, матрос! – крикнул дядя Игнат. – Там хороший хвост! Сейчас прыгнет!

Вода вспенилась, мелькнула черная спина. Потом – из воды вылетела, изгибаясь, раскинув длинные плавники-крылья, необыкновенно красивая и сильная рыба, перевернулась и рухнула, взметнув косой фонтан. Матрос накручивал мотовило, подтягивая ее к себе. Поднесли треугольный сачок на длиннющем шесте. Рыба долго не шла в него…