Он вошел. Пыли почти не было, ее вымели. Широкий холл с двумя колоннами, широкая лестница прямо, двери по сторонам от лестницы. Ковер на полу – как войлочный. Протоптанные по нему дорожки. Да, они поднимались здесь: один на башенку, второй – на балкон. Там и лежат… То чувство, которое он никак не мог определить и понять, становилось все сильнее. Почему-то вспомнились похороны Алика. Шел дождь.

Прерывистый шорох вверху? После уничтожения большого прохода пыльный мир перестал быть безмолвным: откуда-то приходили звуки, неясные по природе и часто ни на что не похожие. Будто медленно отдирали присохший бинт.

Льдины расходятся…

Нет, не звуки. Звуки были, но не вызывали никаких чувств.

Он поднялся на второй этаж. Здесь когда-то жила Светлана. Наверное, вот за этой дверью. Или за этой. Двери были сорваны с петель, вмяты внутрь комнат. Будто кто-то огромный и страшно сильный прошел по коридору, взмахивая хвостом с пушечным ядром вместо кисточки на конце… Глеб испытал сильнейшее желание перейти здесь, в ее комнатах… вдруг там остались какие-то милые безделушки… но – почему-то, без объяснения, отказался от этой мысли.

Дальше. Лестница на третий этаж. Стон. Ясный отчетливый стон.

Первого часового он не убил – лишь ранил…

Глеб вынул из кармана «смит-и-вессон» и продолжил подъем – осторожно, чтобы не подвернуться под дурацкую пулю.

Раненый часовой все еще полз. Половины лица у него не было. Уцелевший глаз смотрел косо вверх. Но Глеба он как-то заметил: ползти перестал, завалился на левый бок, поднял правую руку с растопыренными пальцами. Стой! Глеб трижды выстрелил, не глядя. Обошел еще дергающееся тело…

Тошнота. Тошнота и бессилие… Он вспомнил, где чувствовал нечто подобное. Когда сидел на цепи, захваченный кейджиберами – и пытался ускользнуть из пыльного мира.

Обвал. Обвал. Обвал.

И сила вытекает по капле…

Здесь было то же самое, хоть и без цепи.

Он попробовал уйти раз, еще раз, еще. То, что час назад давалось легчайшим усилием – тремя пальцами ломаешь спичку – вдруг свалилось на плечи мягким шестипудовым мешком.

(Салли Лисамер вздрогнула: горячий и слабый ток прошел по ее телу от пупка к коленям. И снова, и снова…

– Ты молодец, Билли-бой, – с некоторым трудом произнесла она. Воздух сделался словно бы вязким для слов. – А теперь попробуй поднять это…)

Вдруг – будто солнце закрыло тучами. Глеб обернулся резко, поднимая револьвер. Никого. За окном…

Сначала он просто не поверил своим глазам. Потом – подошел, оперся о холодный подоконник, стал смотреть.

Это делает Билли, подумал он. Эти идиоты разбудили Билли.

Небо, прежде равномерно светящееся, шло темными полосами. Темными и светлыми, как шкура тигра. Просто темных было намного больше. Они бродили по небу, находили свое место и замирали, потом – опять направлялись странствовать. Сливались с другими, разделялись, изгибались причудливо…

А если высунуться в окно и посмотреть вверх, то увидишь, как над головой образуется, ширится и набрякает черно-смоляная, провисающая в середине почти уже до крыши, бесформенная шевелящаяся клякса…

Вместо воздуха к лицу льнул невидимый холодный кисель.

Билли аккуратно опустил на место янтарное яйцо. Оно еще постояло секунду вертикально, потом завалилось на бок и стало мелко качаться. Тетя Салли сидела неподвижно, устремив глаза куда-то мимо него. Теперь нельзя было отвлечься или сбиться. Он слишком ненадежно ее держал и слишком бешено она отбивалась от него там, внутри себя. Это было так, будто бы он сумел отвлечь ее на минуту – а сам просунул свою длинную невидимую тонкую руку в какое-то отверстие чуть пониже затылка и сумел перехватить что-то очень важное. Салли была теперь его куклой-перчаткой… но он не знал роли. И – это была очень сложная и тяжелая кукла…

Он сидел, смотрел на нее и размышлял, что делать дальше.

Полосы не то, чтобы в один момент – но очень быстро стали истончаться и таять. Тьма убиралась из комнаты. Глеб перевел дыхание. Воздухом снова можно было дышать.

Шутки у вас, боцман…

Нет, в этом доме делать нам больше нечего. Назад, назад. А потом, как положено царю – через парадный вход.

Ты царь – живи один…

На часах дрожало без четверти семь.

Олив бросилась ему навстречу. Долгий миг она была похожа на взлетающую птицу, и с внезапным, как ожог, как пуля, томлением он смотрел жадно, большими глотками, будто пил воду в пустыне, – на нее, на нее… это было как возвращение – в ту самую реку, в которую никогда не войти дважды. Но нет – она ударилась о его взгляд и остановилась, и опала внутрь себя.

– Что? Что-то не так?..

– Да, – он отстранил ее, прошел в угол, сел. Стул охнул под ним. – Они разбудили Билли. Я не смог даже войти…

– Боже… – он благодарен был ей за ее ужас. – Что же теперь будет?

– Подожди… Переведу дыхание…

– Что ты хочешь? Воды? Поесть?

– Посиди рядом…

Это сорвалось само – не успел удержать.

Олив молча придвинула стул, села. Глеб повернул руку ладонью вверх. Долгие секунды спустя тонкие пальцы Олив легли в его ладонь.

– А у меня друг умер, – сказал Глеб, сглотнув. – С похорон – сюда…