Шрифт:
– Пленка не засвечивается, – Никольский качнул на ремешке поляроид, – значит, и нам не страшно. А вдруг что ценное узнаем?
– Ценное… Ценней, чем узнали, уже ничего не будет… – он пристукнул мокреца на щеке: лезут, гады, и сквозь сетку. – Штатники, говорят, ультразвуковой пугач против комара придумали, наши хотели купить – КОКОМ не позволил…
Он огляделся в тоске. Редкозубые щетинистые сопочки слева, ободранная бульдозерами красноватая пустошь справа, темно-стального цвета река и скалы над нею, оглаженные и блестящие, будто натертые ваксой. Неровный, как спьяну вычерченный, Становой хребет далеко позади. И – залитая стеклообразной массой воронка со стадион размером, и – никаких признаков того, что здесь было сотворено людьми… насыпь с рельсами обрывается, как обрубленная топором…
Движок мотовоза застучал, зафыркал, и пейзаж потек мимо, мимо, выплывая из-за спины и собираясь в точку, как на картинке из учебника, а потом мотовоз чуть вильнул задницей и въехал в длинную темную выемку, и все стало совсем другим. От двух эшелонов, накрытых здесь ударной волной, мало что осталось; солдаты в оранжевых жилетах и без них медленно ковырялись в обгорелом железном месиве. Хорошо, людей там было не так много, подумал Брянко, цистерны только да техника… Горело страшно.
Они миновали место катастрофы и вновь оказались под солнцем. Непонятно, как шла волна – здесь, например, уцелел даже фанерный ангар. А километрах в двух веером вывалило лес.
Как Тунгусский метеорит…
Полковник Валуев ждал их с нетерпением. Брянко подошел к нему.
– Виталий Евгеньевич, работы можно прекращать. Официальное распоряжение получите скоро…
Сигарету спустя они уже качались и подпрыгивали в воздушных потоках. На «Антоне» до Бадайбо, ближайшего приличного аэродрома, было два с половиной часа лета…
Олив проснулась. Было предощущение чего-то необычайно важного. А после пробуждения – возникло и ощущение чьего-то злого присутствия. Не поднимая головы и не открывая глаз, она осмотрелась. Повернула голову на подушке, бормотнула сонно…
Нет, палата пуста. Но присутствие не прекращалось. Олив осторожно перегнулась и заглянула под кровать. Серая тень таилась в углу, но не угрожала – просто сидела, и все.
Оттуда, из-под кровати, выбирались иногда чешуйчатые птицы, вырывали клочья мяса из икр, из рук, тянулись к лицу. Но это вечерами, ночами…
Нет, подумала Олив. Того, кто злой, еще нет. Он придет, но его еще нет.
Медленно открылась дверь. Не та, которая вела в коридор – белая, с черным глазком, – а та, которая всегда за спиной.
Олив села, набросила на плечи халат. Пушистый. Гостей, даже злых, стоит принимать именно в пушистом халате…
– Входите, господа! – сказала она громко.
Руки коснулись ее.
– Так сразу, да? – она стряхнула с себя черную волосатую лапищу. – Это не по закону…
Но тут открылась другая дверь – белая. За нею не было никого, долго не было никого, а потом резиново раздулись и заполнили собой весь проем две синие фигуры, гротескные, с огромными ногами и огромными ладонями, обращенными вперед, с отвратительно маленькими лицами. Но это были царь и царица, и потому Олив быстро встала, поправила волосы и сделала глубокий придворный реверанс, одновременно пытаясь оттолкнуть наглые щупающие где попало руки.
– Ваши величества, прошу вас, входите. Простите мой угрюмый вид…
Царь был сегодня в жемчужном жилете и голубой мантии, подбитой колонком. Царица оказалась мужчиной – почему-то все, входящие в эту комнату, делались снизу по пояс голыми – но Олив постаралась не обращать внимания на такую несообразность. То ли еще бывает…
– Л'хту занцар апо тринахт, хтомо си авмирг ма врахт! – подняв руку, провозгласил царь: он был пророк и поэт. – Грисда ур тринахт борку – альмирахт искиль ма тху!
Грозные чеканные строки повергли Олив в ужас. Они предвещали позор и смерть. Но нельзя было возражать царю…
– Да, ваше величество, – прошептала она, становясь на колени и опуская голову. – Так, как вы пожелаете…
Она стояла на зеркале, а по ту сторону зеркала была площадь, толпа, костер – и неумелый палач, мальчишка, пытающийся разжечь проклятый костер под дождем. Толпа давала ему советы, кричала, хохотала, и наконец даже она, привязанная к столбу, нет, к кресту, почему-то к кресту – даже она начала давать ему советы, а он ерзал и суетился, неумелый испуганный мальчишка, пытающийся казаться настоящим палачом…
– Такие дела, князь, – доктор Богушек развел руками. – Нам не пробиться к ней.
– А нет ли в ее безумии системы, Владимир Францевич? – князь в сомнении потер бровь.
– Система есть в любом безумии. Это разум бессистемен. Она не безумна, вот в чем суть проблемы. То есть… – он замолчал.
– Я, кажется, понимаю, что вы хотите сказать. Хотя сам я не улавливаю разницы…
– Нет, я о другом. Система, не система… Есть характерная деталь. Одна деталь, которая стоит системы.