— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, товарищ полковник. Уверен.

— А не кажется ли вам, майор, что курсант Шилов дезертировал?

— Никак нет-с, товарищ полковник.

— Почему?

— В моем батальоне это исключено.

— Ах, в вашем батальоне! — иронически подчеркнул полковник. — А в моем училище — возможно. Если я вас правильно понял, вы хотите сказать, что ваш батальон лучше других подразделений?

— Об этом свидетельствуют данные боевой и политической подготовки.

Полковник встал и, гладя в упор на комбата, спросил:

— А о чем свидетельствует ЧП, от которою вы, майор, увиливаете?

Комбат выступил в лице, соскочил с дивана и, приняв стойку "смирно!", в растерянности ответил:

— Виноват… Но я перестаю вас понимать.

— Тут нечего понимать. Ваша амбиция неуместна. Не забывайте, майор, что речь идет о человеке. Не о вещи.

— Виноват…

— Вы, — продолжал начальник училища, — утверждаете, что Шилов утонул. Я допускаю возможность дезертирства. Оба выстрела пока холостые, потому что лишены вещественной аргументации. Одно бесспорно: Шилов пропал без вести. И где пропал? В тылу. Когда фронт ежедневно пожирает тысячи. Народ нам этого не простит. Вы понимаете, майор, что это значит?

— Так точно, товарищ полковник. Понимаю.

— "Так точно", — с насмешливостью в голосе повторил начальник училища. Ничего вы не поняли. Учтите, майор. Вы не только командир. Вы воспитатель. На вас смотрят курсанты… А теперь вернемся к нашему ЧП. Используйте местных рыбаков и неводом проверьте дно реки в районе переправы. Поднимете утопленников — ваша взяла. Что касается сержанта Ершова, то я передаю материал в прокуратуру гарнизона. Сержанта будет судить трибунал.

Из всего сказанного начальником училища майор Кузьмин отобрал то, что входило в круг его прямых обязанностей.

— Есть, товарищ полковник, проверить дно реки! — прищелкнул каблуками и козырнул комбат. Он готов был проверить морское дно, лишь бы выскользнуть из железной лапы "старика". — Разрешите идти!

— Идите.

Майор вышел из кабинета и плотно закрыл за собой дверь, точно боялся, что его могут вернуть в кабинет для дальнейшей "проработки". "Ну, старая песочница! — в душе выругался майор, обмахиваясь носовым платком. — Живым вгонит в гроб из-за какого-то курсанта. — И, возмущаясь жестокостью "старика", вытер лицо, покрытое испариной: —Шел бы в отставку да не глумился над боевым комбатом." — Кузьмин считал себя боевым, хотя и не был на фронте.

Порываясь уйти, он как-то случайно повернул голову и заметил в темном углу прихожей сержанта Ершова, который молча приветствовал своего бывшего командира и стоял навытяжку. Комбат не подошел к нему, сделав вид, будто не заметил сержанта, как вдруг увидел сидящего рядом лейтенанта Малинова, не пожелавшего встать при следовании майора. Комбат остановился, дабы отчитать невежественного командира взвода. В это время распахнулась дверь кабинета и на пороге появилась фигура начальника училища. Майор, ничего не сказав лейтенанту, попятился к выходу…

— Сержанта Ершова, — сказал полковник и оставил дверь открытой.

В тот же день военный прокурор дал санкцию на арест Ершова с предварительным заключением его в следственном изоляторе при гарнизонной гауптвахте.

Следствие по делу Ершова поручено вести старшему лейтенанту Александру Георгиевичу Невзорову, человеку молодому и скромному.

Юрист по образованию, Невзоров сразу же после окончания университета, которое совпало с началом войны, добровольцем ушел на фронт. Тяжелое ранение и ампутация левой руки списали его из армии подчистую. Диплом помог ему удержаться в военной форме и получить работу по специальности.

В первых числах июля Невзорова прислали для пополнения прокурорско-следственного аппарата гарнизона. Возбужденное против Ершова уголовное дело стало для старшего лейтенанта первым блином на его следственной сковородке и старший лейтенант боялся, как бы этот блин не свернулся комом. "Важно не спешить", — утешал себя начинающий следователь.

Изучая материалы дознания, Невзоров пришел к выводу, что ему остается по данному делу, не приступая к следствию, написать обвинительное заключение с указанием меры пресечения и поставить точку.

Но когда он дошел до последнего листка папки, непронумерованного и не подшитого, остановился на нем и стал читать. Это был рапорт сержанта Ершова, написанный в кабинете начальника училища и адресованный председателю трибунала. Сержант сожалел о содеянном и просил дать ему возможность на поле боя кровью искупить вину перед светлой памятью погибшего друга детства.

Искренность чувств, излитых сержантом на листке серой бумаги, заставили старшего лейтенанта по-иному взглянуть на своего подследственного.