Она рассказала о фальшивых телеграммах и ловушке, устроенной Шакалом в балтиморском Луна-парке.

– Я полагаю, что Алекс обеспечит их прикрытие, или как там это у них называется.

– На круглые сутки, я уверена. За исключением Мак-Алистера, который не знал всего, Алекс и Мо были единственными, кто был в курсе того, где находится Дэвид и что он был… О боже, даже язык не поворачивается произнести это имя! – Мари резко опустила свою кружку с кофе на столик, расплескав половину.

– Успокойся, сестренка, – Джонни протянул к ней руку и накрыл ею руку Мари. – Конклин знает, что делает. Дэвид всегда говорил, что Алекс лучше всех. Полевик – так он называл его. Настоящий разведчик.

– Ты не понимаешь, Джонни! – воскликнула Мари, стараясь овладеть своим голосом и эмоциями, ее глаза метали яростное пламя. – Дэвид никогда не сказал бы такого. Дэвид Вебб не знал об этом! Это мог сказать только Борн, а значит, он вернулся, понимаешь… Этот хладнокровный монстр, которого они создали, снова в голове Дэвида. Ты не знаешь, что это такое. Его глаза смотрели сквозь меня и видели то, что я не видела. Голос – тихий и ледяной, совершенно чужой голос. В эти минуты он казался мне незнакомым человеком.

Джон сделал свободной рукой жест, пытаясь ее успокоить.

– Перестань, прошу тебя, – проронил он нежно.

– Что? А дети? Джеми?.. – Мари в испуге оглянулась.

– Нет. Дело в тебе, Мари. Что ты ждала от Дэвида? Что он замурует себя в вазе династии Минь и будет представлять себе, что он и его семья в безопасности, так, что ли? Ох, милая леди, нравится вам это или нет, но мы, парни, считаем, что охранять свою пещеру от тигров – наша кровная задача. Видишь ли, мы полагаем, что лучше подготовлены для этого природой. В случае опасности в нас просыпается могучая животная сила, уродливая и беспощадная, но что делать, такой уж мы народ. Именно это сейчас происходит и с Дэвидом.

– И когда только мой братишка успел заделаться философом? – спросила Мари, пристально изучая лицо брата.

– Это не философия, девочка. Я просто знаю это, и все тут. Большинство мужчин такие, простите нас, милые дамы.

– Не извиняйся. Женщины знают, откуда что берется. Иначе и быть не может. Поверишь ли в то, что твоя высокообразованная сестра, вращавшаяся некогда среди светил экономики в Оттаве, визжит как резаная, если находит мышку под кухонным столом, и падает в обморок при виде крысы?

– Не могу не согласиться с тем, что образованные женщины откровеннее и самокритичнее прочих.

– Я целиком и полностью согласна с тем, что ты сказал, Джонни, но ты упустил из виду одну вещь. За эти пять лет Дэвид ощутимо поправился, и с каждым месяцем ему становилось все лучше и лучше. Вероятно, он никогда не смог бы полностью излечиться, его душевные раны были чересчур глубоки и многочисленны, но припадки ярости полностью исчезли. Его одинокие прогулки в лесу, из которых он возвращался с избитыми в кровь о стволы деревьев руками, безмолвные, сдавленные рыдания в его кабинете среди ночи, когда он не мог вспомнить, кто он и что совершил, думая о себе самое худшее, – все кануло в прошлое, Джонни! Мы впервые увидели вместе солнце, живой, чистый солнечный свет, понимаешь меня, братишка?

– Да, конечно, – угрюмо ответил Джон.

– То, что происходит сейчас, может вернуть все снова, и это ужасает меня больше всего!

– Будем надеяться на то, что все скоро кончится.

Мари замолчала и снова испытующе посмотрела на брата:

– Так, братишка. Уж я-то хорошо тебя знаю. Ты что-то недоговариваешь.

– Нет.

– Не нет, а да… Я никогда не могла понять вас с Дэвидом. Наши братья такие надежные, преуспевающие, возможно не в интеллектуальном плане, но прагматически. Но он выбрал тебя. Почему, Джонни?

– Давай не будем об этом, – отрезал Джон, освобождая свою руку из руки сестры.

– Но мне нужно знать. Это моя жизнь. Он – моя жизнь. Я больше не вынесу секретов вокруг него! Итак – почему ты?

Джонни откинулся на спинку шезлонга, заложив руки за голову. После этого он бросил на сестру последний умоляющий взгляд. Но по ней было видно, что она не отступится.

– Ладно, я понял тебя. Помнишь, как семь лет назад я ушел с отцовского ранчо, собираясь попробовать жить сам по себе?

– Конечно. Тогда мне казалось, что ты окончательно и бесповоротно разбил сердца отца и матери. Что случилось? Ты всегда был их любимчиком и…

– Я всегда был лихим мальчишкой! – перебив сестру, воскликнул молодой человек. – Мне хотелось самому добраться до всего, добиться какого-нибудь бешеного успеха, а не уподобляться старшим братьям, слепо следующим распоряжениям их целомудренного, подверженного многим предрассудкам французско-канадского отца, весь жизненный опыт и ум которого сводился к земле и деньгам, доставшимся ему по наследству.

– Да, может быть, он действительно казался таким, спорить не буду – с точки зрения «лихого мальчишки».