Шрифт:
Он повернулся спиной и закрыл последний ящик с ружьями.
— Мы уже почти у цели. У нас есть надежное укрытие. Есть оружие для атаки. Наши братья слепо нам повинуются, а те, кто сбился с пути, заплатили за это жизнью — или скоро заплатят. Но нам еще не хватает главного. Далеко ли продвинулся в поисках наш разведчик?
Добрый Муж не показал вида, но он был очень рад, что ему задали этот вопрос. Это значило, что начальник ему по-прежнему доверял.
— Как нельзя лучше! В Леоне и Брюгге он нашел то, что нужно. В Кремоне ему чуть было не пришлось худо, но он выпутался. Он оказался такой упрямый, как мы и не думали.
— И это может быть не к добру, — ответил Совершенный, остужая восторг своего товарища. — Уже по тому, что он бросил все и принялся разыскивать то, что его не касается, видно, до чего он непредсказуем. А то, как ему удалось отвратить иных наших братьев от их миссии, показывает его харизму и дар убеждения.
— Но он ведь еще не знает настоящего смысла своих поисков, — заметил Добрый Муж, словно в утешение самому себе.
Совершенный остановился против герба и несколько секунд пристально глядел на него.
— О, это он узнает скоро! У него уже есть три важных части головоломки.
Он прервался, словно проверяя, насколько уместны будут его дальнейшие слова, а затем продолжил мысль:
— Надо сказать, он мне напоминает Рана. Очень наблюдателен, необыкновенно догадлив, но в нем нет того сумасбродства, которое погубило нашего товарища. Если я правильно понимаю, ему осталась еще одна поездка.
— Так точно, в Кёльн.
— Та, что стала роковой для нашего бедного Рана.
Добрый Муж, видимо, не решался высказать то, что у него на уме. Совершенный тотчас это заметил.
— Говори! — приказал он. — Я не могу тебя дожидаться целый день.
— Дело в том, что… — Добрый Муж замялся. — Кажется, он интересуется… Карлом фон Графом. Я не знаю, как до него это дошло… но, похоже, он это дело так не оставит.
Ответ последовал тотчас:
— Превосходно! Это мне от него и нужно: только бы не бросил дело, пока не дойдет до конца! А там уж мы его примем с распростертыми объятиями!
Совершенный снова повернулся к гербу на алтаре, выбросил руку в безупречном нацистском салюте и щелкнул каблуками.
ГЛАВА 60
Берлин, 1939
Дорогой Жак.
Я дошел до того, что почувствовал себя загнанным зверем. С самого раннего детства я всегда сострадал дикому зверю, по следу которого охотники пустили собак. Я не верил уже никому. Даже глядя на отражение в зеркале, я начинал сомневаться в себе самом. Я так надеялся на Рихарда — а теперь окончательно убедился, что он предал меня. Одним больше, одним меньше, — скажешь ты. Путь так, но на сей раз это был товарищ, которому я доверился полностью. Я решил идти до конца — и был уверен, что сам Гиммлер в конце концов признает, как важны мои открытия.
Рейхсфюрер ожидал лишь документа, подтверждающего его теории и работы, начатые по его приказанию. К сожалению, не он один решал судьбы нашей отчизны. Отнюдь нет: вокруг него было множество недругов, ожидавших лишь случая, чтобы добиться его опалы. Эти предатели ставши под сомнение его радикальные теории и насмехались над его пристрастием к древним германским легендам. Аненербе они считали бессмысленной, подозрительной и разорительной лавочкой. Шептались даже, будто сам фюрер не раз упрекал Гиммлера за эти расходы.
Если бы только рейхсфюрер знал, как близко я подошел к цели! Когда все было в порядке, у меня было несколько случаев подойти к нему и изложить полученные результаты, теперь же поговорить с ним не было вообще никакой надежды. Клевета довершила свое черное дело. Я потерял в его глазах всякий кредит, а поведение в Бухенвальде окончательно погубило мою репутацию. У меня оставался лишь один выход: достичь своего, хоть я и понимал, какие опасности влечет решение не опускать рук.
У меня было много причин быть недовольным Бетти, особенно когда она служила в «Каштанах», но должен признать, что с последним моим поручением она справилась превосходно. Войдя в Кёльнский собор, я вспомнил и о ней, и обо всех тех людях, с которыми встречался в Лангедоке. Странно устроена человеческая психика: со временем она стремится стереть все дурные моменты и сохранить лишь добрые воспоминания. Издалека мне казалось даже, что французские годы были лучшими в моей жизни.