На сей раз я доехал до Кёльна без всяких помех. Впервые за долгое время мне показалось, что я вернулся к нормальной жизни. Я занял место в купе, держа в руке «Фолькишер беобахтер», чтобы не возбуждать подозрений. Напротив какой-то молодой человек забавлял разговорами хорошенькую брюнетку в шляпке со слишком смелой для строгой национал-социалистической нравственности эгреткой. Рядом со мной чопорная старая дама притворялась, будто ничего не видит, а на самом деле, не упуская ни полсловечка, следила, как этот павлин распускает хвост перед самкой. Доехав до Кёльна, я ощутил свою свободу с еще большей силой. Все мне казалось новым, свежим, интересным. Дети, смеясь, возвращались из школы; булочник разговаривал с клиентом; две модницы восхищенно разглядывали витрину ателье… Город жил полной жизнью, а я радовался, что я — частица этого общего движения. Лагерь был так далеко. Но я отворачивался даже от мимолетного взгляда, встречая солдат и вообще людей в форме. Даже от почтальонов шарахался!

Первую ночь я провел в симпатичном семейном пансионате, где хозяева, господин Гюнтер и кроткая фрау Понтер — баварские изгнанники на Рейне, как они рекомендовали себя, сами стряпали еду. Я сохранил воспоминание о чудесном свином окороке с картошкой и капустой, благодаря которому вовсе забыл про жуткую похлебку, которой нас кормили в лагере. Спать я лег рано, потому что с утра пораньше хотел отправиться в собор.

Выйдя из гостиницы, я пошел по сонной еще в этот утренний час Рихардштрассе. Когда я свернул в первый переулок направо, мной овладело странное впечатление: как будто я с кем-то встретился взглядом, и притом встретился не случайно. Я пошел по переулку, названия которого уже не помню, и чувствовал, что чужой взгляд по-прежнему преследует меня. Сначала, обернувшись, я никого не увидел. Через несколько шагов я оглянулся опять и заметил, как в какой-то подъезд вошел человек в черном. А квартал, пустынный еще несколько мгновений назад, разом наполнился народом, словно актеры заняли места на сцене перед началом спектакля. Я сторонился каждого взгляда и, как ни спешил, смотрел себе под ноги, чтобы никто не разглядел моего лица.

Может быть, ты подумаешь, что это был бред, но уверяю тебя — за мной действительно следили. Они отпустили меня, чтобы тем пуще преследовать — теперь я в этом был уверен. И что же мне оставалось делать? Продолжать свою миссию любой ценой? Отступиться? Пустить их по ложному следу? Третье решение казалось самым соблазнительным, но я понимал, что далеко так не уйду. Куда бы я ни пошел, они меня все равно в конце концов разыщут. Вся Германия шагала в ногу, следуя за своим фюрером. Кто я такой, чтобы навязать свою волю этой неумолимой машине, разрушающей волю каждого отдельного человека? Отступиться — об этом я тоже помыслить не мог. И я решил следовать дальше, стараясь только не попадать в расставленные ловушки. В конце концов, если они выслеживают меня — значит для них моя работа не меньше, чем для меня, важна.

Преданный тебе

Отто Ран.

Чему же он был обязан своим успехом? Тушеному кролику с оливками, приготовленному Шеналем? Бутылочке корбьера, от которой он не смог отказался, хотя и знал, что впереди работа? Долгой ночи, когда он то смотрел на звезды, то вновь рассматривал зарисовки Бетти? Так или иначе, ровно в 4.57 пополуночи Пьер Ле Биан утвердился во мнении, что он разгадал тайну, на подступах к которой тщетно бился несколько дней подряд. Говоря конкретно, путь к решению загадки ему указал рисунок шахматной доски при гербе Леона. А вдруг это вовсе не шахматная доска, а решетка? Историк припомнил детские уроки катехизиса и университетский курс средневековой иконографии. Раскаленная решетка — символ мученичества святого Лаврентия, а у этого прославленного благородством святого была большая церковь в столице провинции Леон. А на щите как раз изображались решетка и лев. Предположение выдерживало критику, но оставалось еще убедиться, так ли обстоит дело на остальных зарисовках. Ле Биан занялся отождествлением еще трех символов: не связаны ли они с храмами в трех других городах? Меч связан с мученичеством святой Луции, перевернутый крест указывал на распятие апостола Петра. Разгадать загадку каменной ладьи оказалось чуть посложнее. Она относилась к мученичеству апостола Иакова, которому отрубили голову, а тело положили в каменную ладью без руля, которой управлял ангел. Чудесный корабль пересек Средиземное море, а после причалил к берегам Финистера.

Ле Биан не только убедился, что Отто Ран нашел гербы именно этих четырех городов, но обнаружил и те места, в которых надо было искать дальше. Очень довольный, он подвел итог своему исследованию: набросал четыре строчки, краткие и простые, но для него открывавшие новые горизонты.

Италия — Кремона — меч — святая Луция.

Бельгия — Брюгге — каменная ладья — святой Иаков.

Германия — Кёльн — перевернутый крест — святой Петр.

Испания — Леон — решетка — святой Лаврентий.

Утром Ле Биан сходил на почту. Верный друг Жуайё не подвел: перевод пришел вовремя. Теперь у историка было довольно денег на задуманные поездки. Хотя было еще очень рано (или поздно — это как посмотреть), Ле Биану спать не хотелось. Осталось только собрать чемодан, подумал он. В номере он стал доставать чемодан из-под кровати, и тут вдруг раздался звон разбитого стекла. Ле Биан вздрогнул: сперва ему показалось, что стреляли из ружья. Он подбежал к окну, но на улице рядом с гостиницей ничего необычного не обнаружил. Тогда он стал смотреть, чем же можно было разбить окно. Большой камень, обернутый в бумагу, закатился под кровать. Ле Биан развернул листок и увидел записку, написанную аккуратным почерком:

«Вы остались живы.

Карл фон Граф тоже.

Он засел под главной башней Монсегюра и готовит возрождение катаров.

Ни в коем случае никому не говорите об этой записке».

Карл фон Граф? Он уже слыхал это имя. Фон Граф — фамилия того эсэсовца, которого убил, по его словам, Леон. Ле Биан перечитал записку. Очевидно, ее писал кто-то, кто знал, что случилось в соборе Мирпуа. Дальше говорилось о главной башне Монсегюра. Велико было искушение поехать туда немедленно, но Ле Биан уже купил билет на поезд. Он решил пока не обращать внимания на эту записку и даже Шеналю не говорить о ней. А про окно он скажет, что разбил его нечаянно. Это было довольно правдоподобно: окно открывалось внутрь, а осколки валялись прямо под подоконником.

Леон

Первая поездка Ле Биана оказалась такой удачной, как и сам он не ожидал. Надо, впрочем, сказать, что он ее тщательно спланировал, на волю случая не оставив ничего. Поезд пришел на вокзал в Леоне около полудня, так что он успевал оставить чемодан в отеле, который присмотрел по путеводителю неподалеку от церкви Сан Лоренсо. Выйдя опять на улицу и направляясь к храму, историк думал об Амьеле Экаре — Добром Муже, оставившем Монсегюр и предпринявшем долгое, полное препон путешествие в этот глухой уголок Испании. Думал он и о том, как ему тяжко было оставить друзей и братьев, обреченных на мучительную смерть. Быть может, Амьель Экар желал бы лучше погибнуть с ними, а не влачить существование вдали от тех, кого любил, от сильной веры, питавшей всех их…