— Точно не врешь?

— А ты как думаешь: я бы потащилась в Кёльн малой скоростью, когда на каждой станции к тебе подсаживается очередной военный отпускник, если бы этот документ был у меня?

Ле Биан улыбнулся. Ему опять хотелось поверить Бетти. Она взглянула на него и сообразила, что именно сейчас можно все выложить, как на духу:

— Понимаешь, я все эти дела зарыла у себя в памяти как можно глубже. Но ты приехал к нам в деревню, и я подумала: вдруг и мне с этого что-нибудь перепадет. Я же не хочу до конца дней своих обмывать глотки этим вахлакам! Вот я и подумала: хорошо бы мне доделать то, что бош замышлял.

— И попалась на этом!

Бетти расхохоталась:

— А со мной всегда так! Вечно берусь не за свою роль. Думаешь, уже привыкла, а потом не могу и все — опять кажется, что-то вдруг получится!

Куштайн, 1939

Дорогой Жак.

Боюсь, мне так и не удастся закончить эту книгу. Те, кто пришли за мной в Кёльне, говорили со мной мало; очевидно, им были даны четкие инструкции. Сначала они отвезли меня в Мюнхен, где мне устроили допрос по форме. У меня было странное чувство: они задают банальные вопросы, чтобы не получить интересных ответов. Они просто работали для протокола, а я чувствовал, что здесь, в Мюнхене, начался мой смертный путь, и это лишь первый его этап.

На другой день они спросили меня, люблю ли я горы и знаю ли Куштайн — городок, заслуживший почетное именование «жемчужины Тироля». Тогда я понял — это место моей новой ссылки. Незнакомый мне офицер сел со мной в машину, и мы поехали по крутым горным дорогам. Судя по безупречному воспитанию, это был человек из старой прусской семьи. Обвинительную речь он произносил таким голосом, как будто рассказывал о красотах здешнего края. Высшее начальство, говорил он мне, возлагало на меня большие надежды, но я жестоко разочаровал их. Я, утверждал он, опозорил мундир, который и надел незаслуженно. Но начальство, уведомил он меня, в конечном счете не согласилось принять мою отставку из СС. Они определили мою судьбу так: меня решено снова отправить в один из концентрационных лагерей, где я смогу осмыслить свою неблагодарность и прошлые заблуждения. Возможно, в конечном счете я смогу вернуться в ряды Ордена, покаяться и найти свое место в той новой Германии, строительством которой неустанно занимается фюрер.

Как только он произнес слово «лагерь», сердце мое зашлось. Пот выступил у меня на лбу. Офицер осведомился, хорошо ли я себя чувствую. Мне было невероятно трудно ответить ему: жилы на висках чуть не лопались, горло перехватило, я не мог даже сглотнуть слюну. Офицер изобразил притворное сочувствие. Он улыбнулся и сказал, что горный воздух поможет моим раздумьям о своем будущем.

Только в самом Куштайне я понял, зачем меня сюда привезли. Меня отвели в домик истовой национал-социалистки фрау Герхард. Она принесла мне чашку травяного чая. Затем меня надолго оставили в закрытой комнате наедине с дымящейся чашкой. Не знаю, сколько прошло времени, когда дверь открылась и вошел Рихард Кёниг. Я не видел его с самого неудачного первого отъезда в Кёльн. Внешне он, конечно, не переменился, но лицо у него стало совсем другое. Я неотрывно глядел на него и думал: такая хищная челюсть, конечно, может быть только у убийцы. О чем мы говорили — я не буду распространяться. Это касается только меня и ничего не прибавит к моему рассказу. В своих записках я все время старался не говорить об этом слишком явно. Те, кто умеет читать между строк, без труда обо всем догадаются. В завершение разговора, который я назвал бы бездушным и на удивление непохожим на разговор с другом, Рихард подал мне флакончик коричневого стекла с черной пробкой. Объяснять он ничего не стал — только заметил, что лагерная жизнь для такого человека, как я, наверняка слишком тяжела.

Рихард вышел; я опустил глаза, чтобы не видеть, взглянул ли он на меня в последний раз. Несколько секунд спустя я встал и открыл дверь. В доме никого не было. Даже фрау Герхард словно испарилась. Я вышел из домика и стал искать почту.

Рассказать тебе больше я уже не успеваю. Впрочем, ты и так уже знаешь не меньше моего. Я сорвался почти у самой цели, но другие смогут довести эти розыски до конца: ведь Грааль совсем рядом с нами. Я совершил много ошибок, но ни у кого не прошу прощения. Я считаю, что наша жизнь управляется свыше неизвестным нам таинственным образом. Через семьсот лет после исповедников религии Чистых настал мой черед взойти на костер.

Преданный тебе

Отто Ран.

В поезде, который вез Ле Биана в Юсса, он прочитал письмо. Историк вспомнил, что читал в одной газетной статье, будто тело Отто Рана было найдено в лесу Вильде Кайзер. Рядом лежал пустой флакончик коричневого стекла. Труп был найден возле ручья в сидячем положении. Ран оперся спиной о дерево, словно не желал умирать лежа. По официальным данным, труп нашли сыновья Йозефа Майера, жившего в окрестностях Айберга. Согласно полицейскому протоколу, смерть должна была наступить в ночь с 13 на 14 марта 1939 года.

«Этот Рихард был действительно негодяй»…

Ле Биан столько читал и перечитывал свою находку, что выучил уже наизусть. Текст был написан по-латыни; его четвертая часть оставалась отрезана. Дважды в нем упоминалось имя «Constantinus» — император Константин. Сев за руль машины, которую историк оставил у вокзала, он подумал: что же Рихард Кёниг мог сделать с текстом, найденным в Кёльне? Раз он не обнаружился в его вещах — значит эсэсовец, что естественно, не доверял Бетти и решил документ спрятать. Скорей всего — где-нибудь в этих местах. Но сколько ни ломал голову Ле Биан, ни малейшей зацепки для решения задачи не находилось.

Он приехал в гостиницу «Альбигойцы» и с радостью встретил Шеналя. Хозяин, как всегда, был очень радушен; для любимого клиента он приготовил что-то очень вкусненькое. Расспрашивать он ни о чем не стал; у Ле Биана было время привести себя в порядок. Историк, хоть это и было его личное дело, очень боялся, как бы его приятель не догадался, что у него было с Бетти — как бы его не выдали запах духов, след помады, длинный белый волос… Но Шеналь, конечно, ничего не заметил, а в разговоре они ни словом не коснулись ни жителей окрестностей Юсса, ни катаров. В этот вечер Шеналь был расположен пить вино и познакомить гостя с несколькими бутылочками из своего погреба.