– Я родом из Четырнадцатого округа, - начал я, расплываясь в сладчайшей манере.
– Может, вы знаете капитана Шорта или лейтенанта Оукли? Или Джимми Данна? И наверняка вы должны помнить Пэта Маккэррена?

Я попал точно в цель!

– Я из Гринпойнта, - сказал он, протягивая мне руку.

– Надо же, как сошлось!
– Мы друг друга поняли.

– Кстати, - сказал я, - может, налить вам виски? Как-то не пришло в голову спросить сразу. (Виски у нас не было, но я знал, что он откажется.) - Мона, где у нас то, шотландское?

– Нет, нет!
– запротестовал он.
– Ни в коем случае. Все и так хорошо. Так вы, значит, из старого Четырнадцатого… и писатель? Скажите, что вы пишете, кроме этих… как они называются… Какие-нибудь книги?

– Написал несколько, - сказал я.
– Я пришлю вам последнюю, как только она из печати выйдет, хорошо?

– Было бы здорово. И еще что-нибудь, что написала ваша жена, ладно? Вам на нее, надо сказать, повезло. Она знает, как за вас постоять.

Мы еще немного поболтали о прежних временах, а потом лейтенант Морган решил, что ему пора идти.

– Я занесу это в журнал в графу под буквой… как вы эти листки называете?

– Натюрморты, - сказала Мона.

– Отлично. Значит, под буквой Я. До свидания и удачи вам в вашем писательстве! Если что случится, где меня найти, вы знаете.

Мы пожали друг другу руки, и я мягко притворил за ним дверь.

– Уф!
– выдохнул я, плюхаясь в кресло.

– В следующий раз, если кто-нибудь будет меня спрашивать, - сказала Мона, запомни, что «натюрморты» пишу я. Хорошо, что я пришла вовремя. Ты этот народ не знаешь.

– Но я вроде бы справился, - возразил я.

– Никогда не говори правду полицейским.

– Все зависит от обстоятельств. Есть полицейские и полицейские.

– Нет! Им доверять нельзя!
– отрезала Мона.
– Быть с ними приличным - себе дороже. Хорошо, что не было О'Мары. Он еще глупее тебя.»

– Разрази меня Бог, я не понимаю, чем ты недовольна?

– Только без толку потратили на него время. И не надо было предлагать ему выпивку.

– Слушай, а ты не слишком, а? Что, полицейские, по-твоему, не люди? Не все они скоты.

– Хватило бы у них ума, так не пошли бы в полицию. Нет среди них приличных.

– Хорошо! Давай с этим покончим!

– Это ты думаешь, что на этом все кончилось, - он ведь так мило с тобой беседовал. Это их особые методы. И мы на заметку уже попали. Оглянуться не успеем, как нас отсюда турнут.

– Да брось ты!

– Еще убедишься… Свинья, он почти прикончил бутылку!

Другой тревожный случай произошел несколько дней спустя. Последние несколько недель я посещал дантиста по имени Док Забриски, с которым познакомился через Артура Реймонда. В его приемной можно было просидеть несколько лет. Как врач Забриски придерживался принципа «хорошенького понемногу». А на самом деле был большой любитель поговорить. Ты сидел у него в кресле с открытым ртом и адски свербящей челюстью, а он в это время занимался твоими ушами - набивал их своей болтовней. Брат Забриски, Борис, трудился в соседней каморке: он мастерил мосты и коронки. Оба брата были заядлыми шахматистами, и зачастую, прежде чем удавалось починить челюсть, приходилось сыграть с ними партию.

Среди многого прочего Док Забриски обожал бокс и борьбу. Он посещал все сколько-нибудь значительные матчи и встречи. Как и многие другие интеллигентные евреи, он был без ума от музыки и литературы. Но самое замечательное его качество - он никогда не наседал на вас, требуя платы. И был особенно доброжелателен к людям искусства, к ним он питал явную слабость.

Однажды я принес ему только что законченную рукопись. Это было что-то вроде оды: в самом возвышенном стиле я славил маленького Геркулеса той эпохи - знаменитого Джима Лондоса. Забриски запоем читал мою писанину, а я с широко разинутым ртом сидел в кресле, безумно страдая от боли. Забриски пришел от статьи в восторг: он, естественно, тут же должен был показать ее брату Борису, а потом принялся названивать Артуру Реймонду.

Я не знал, что вы умеете так писать, - повторял он. А затем дал понять, что не прочь познакомиться поближе.
– Может, нам собраться как-нибудь вечерком и поговорить за жизнь?

Мы назначили дату и договорились встретиться в кафе «Ройал» после ужина. Пришли Артур Реймонд, Кронский и О'Мара. Скоро к нам присоединились друзья Забриски. Мы уже собирались продолжить встречу в румынском ресторане, стоявшем чуть дальше на той же улице, когда к нашему столу подошел бородатый старик, торгующий спичками и шнурка-ми. Не знаю, что на меня нашло, но, прежде чем я успел спохватиться, я уже вовсю насмехался над беднягой, бомбардируя его вопросами, на которые тот не мог ответить, стал тщательно осматривать его шнурки, сунул ему в зубы мою сигару - вообще вел себя как хам и отъявленный идиот. На меня смотрели с изумлением, которое понемногу сменялось явным неодобрением. Старика я довел до слез. Я попробовал отшутиться, говоря, что у него наверняка в старом саквояже припрятаны миллионы. Однако шутку мою встретили гробовым молчанием. Неожиданно О'Мара схватил меня под руку.

– Пошли отсюда, - сквозь зубы сказал он, - не строй из себя дурака! Он повернулся к другим и объяснил, что я, должно, быть, порядком наклюкался, он немного прогуляется со мной по свежему воздуху. Выходя, он сунул старику в лапу немного денег. А тот погрозил мне кулаком и выругался.

Мы подходили к углу квартала, когда вплотную столкнулись с Шелдоном - с Сумасшедшим Шелдоном.

– Мистер Миллер!- заорал он, протягивая ко мне обе руки и улыбаясь двумя рядами золотых зубов.
– Мистер О'Мара!- Будто обрел братьев, которых искал всю жизнь.