Потом мне пришел в голову другой план. Следов машины, на которой Лео приехала сюда со своими товарищами, я, конечно, не найду. Но я решил хотя бы посмотреть, куда машина в принципе могла поехать. Склон автострады для легковой машины не проблема. Я нашел и лесную дорогу, по которой машина вполне могла проехать и на которую она могла съехать с автострады. Из леса эта дорога вела на пустошь, поросшую корявыми кустарниками, сухой травой, кустами голубики и луговыми цветами. Через поле к лесу — так Лео описала маршрут, и я пошел туда, где за деревьями должен был проходить забор. По пути я взял себе на заметку пышные заросли ежевики, решив наведаться сюда в августе, когда она созреет. Добравшись до леса, я вскоре опять оказался около забора.

Здесь он был новым. Я прислушался в надежде услышать шум экскаваторов, транспортеров или грузовиков, которые видел из самолета. Но вокруг было тихо, если не считать птиц, ветра и приглушенного шелеста машин на автостраде. Часы показывали десять. Перерыв? Второй завтрак? Я сел на камень и стал ждать.

Через некоторое время послышались какие-то звуки, которые я сначала не мог идентифицировать. Может, так попискивают ленты транспортеров? И тарахтят экскаваторы? Однако шум моторов явно отсутствовал. Мне трудно было себе представить, чтобы часовые объезжали территорию вдоль забора на велосипедах, но звуки напоминали именно велосипед. Потом я услышал голоса, один высокий, другой низкий.

— Эвхен, осторожнее!

— Хорошо, дедушка, хорошо.

— Не несись как сумасшедшая! Я себе так шею сломаю. От такой тряски у меня начинается кашель. Кхе-кхе-кхе…

— Это не тряска, дедушка, это твое курение.

— Да ну тебя, Эвхен! Мое курение угробило мне ноги, но не легкие.

Взмокшей и запыхавшейся Эвхен было лет восемнадцать, дедушке в кресле-каталке — от восьмидесяти до ста десяти. Маленький, тощий старичок с жидкими седыми волосами и редкой китайской бородкой. У него был горб, он сидел криво, вцепившись руками в подлокотники и упершись левой, ампутированной ниже колена ногой в поднятую подножку. Правая нога была ампутирована выше колена. Они заметили меня, только когда я встал, и уставились на меня, как будто я прилетел с другой планеты.

— Добрый день. Какая сегодня замечательная погода! — Ничего другого мне не пришло в голову.

— Здравствуйте, — откликнулась Эвхен.

— Тссс!.. — оборвал нашу беседу дедушка. — Слышишь? Значит, все-таки правда.

Мы прислушались. Теперь были отчетливо слышны экскаваторы, транспортеры и грузовики.

— Я думаю, у них только что закончился перерыв. — Они уставились на меня еще удивленнее. — Вы имели в виду работы за забором? За новым забором. Вы тоже этим интересуетесь?

— Что? Я… Вы, наверное, не местный? Раньше я обходил этот забор каждый день, когда вышел на пенсию… кхе… и у меня еще были ноги… Потом — как получится, но все равно каждую неделю. А теперь она меня возит, когда у нее есть время. Если бы вы были местный, я бы вас знал. И вы бы меня тоже знали… кхе… Потому что здесь никто больше не ходит.

— Я о вас слышал, господин Хенляйн.

— Вот видишь, Эвхен? Люди знают про меня. Вы от зеленых? Хотите опять взяться за этот лес? Слышал, слышал, кхе… Опять небось захотите все сделать по-быстрому, а потом бросите, потому что быстро ничего не делается. Хотите изменить мир, а самим даже лень послушать, что я вам могу рассказать.

— Я не знал, что вы еще занимаетесь этим. А где вы живете? Где мы можем встретиться?

— Придется вам потратить свое драгоценное время и наведаться в Мангейм. Я уже не живу в Фирнхайме. Я теперь у детей под боком, сразу за углом… кхе… в доме для престарелых. Поехали, Эвхен!

Я смотрел им вслед. Эвхен была ловкая девушка и быстро соображала, где легче проехать, а где труднее. Но объехать корни деревьев и камни она не могла, и, чтобы преодолеть очередное препятствие, ей приходилось изо всех сил резко толкать коляску. Хенляйн сердито ворчал.

Я догнал их.

— Давайте я вам помогу.

— Мне помощь не нужна, кхе…

— Тебе-то, может, и не нужна, дедушка, а я не откажусь, — сказала Эвхен.

Нам понадобилось почти два часа, чтобы добраться до дороги. Хенляйн чертыхался, кашлял и рассказывал. О своих акциях в шестидесятые и семидесятые годы, когда он пытался заставить власти серьезно заняться этими проблемами.

— Боевые отравляющие вещества, которые тут держат американцы, — это еще полбеды. А вот старое дерьмо…

В 1935 году он попал в концентрационный лагерь и в 1945-м вместе с другими участвовал в работах по переброске и перепрятыванию ядовитых газов Вермахта.

— Под Лоссой, Зондерсхаузеном и Дингельштэдтом… Я потом писал об этом и ездил туда, распространял там свои листовки, но они меня оттуда выпроводили. Тоже мне коммунисты! Ну вот… А потом здесь, под Фирнхаймом. Тут, оказывается, еще хранилась эта зараза с Первой мировой — «желтый крест», «зеленый крест», «горчичный газ»… А мы потом закопали здесь еще зарин и табун.