— Абсолютно ясно, господин Зальгер, абсолютно ясно. И тем не менее вы получите информацию только при личной встрече. Кстати, заказ я принял не по телефону, а по почте. Что же касается другого города, то вы можете получить отчет и в другом городе, но только от меня лично.

Мы еще какое-то время поторговались. У него не было оснований отказывать мне во встрече, а у меня не было оснований настаивать на ней. Он говорил о плачевном состоянии нервной системы своей жены, о том, что должен неотлучно находиться при ней.

— Она совершенно не переносит присутствия чужих людей.

Зажав трубку между подбородком и плечом, я достал из шкафа бутылку, налил, закурил сигарету и принялся разъяснять Зальгеру, что, во-первых, всегда отчитываюсь о проделанной работе лично или письменно, а во-вторых, всегда знаю своих заказчиков в лицо.

— Я никогда не отступал от этих правил.

Он предпринял еще одну попытку.

— А если вы пришлете мне отчет по почте? В ближайшие дни я собираюсь с женой в Цюрих, к врачу, и вы можете послать ваше письмо в отель «Баур-о-Лак».

Позади у меня был утомительный день. Я устал, и мне надоела эта идиотская беседа. Мне надоело дело Леоноры Зальгер. В поезде, на обратном пути, я признался себе, что оно с самого начала показалось мне тухлым. Зачем я вообще за него взялся? Ради больших денег? Ради Лео? Я вдруг неожиданно для самого себя — как будто, взявшись за это дело вопреки своим профессиональным принципам, решил и завершить его непрофессиональным способом, — сказал:

— Я могу отправить свой отчет и в Бонн, на Нибурштрассе, 46а, Хельмуту Леману.

Несколько мгновений Зальгер молчал. Потом шмякнул трубку на рычаг. Я услышал хриплое «тут-тут-тут-тут», с которым звуковые волны топчутся на месте, когда им нечего передавать.

В следующие два дня ничего не происходило. Зальгер мне не звонил, и я ему тоже. Я вообще перестал даже думать об этом деле. Зальгеровские десять тысяч, которые все это время лежали в ящике моего стола, я отнес в Баденскую кассу служащих и открыл специальный счет. Проценты, которые принесла бы эта сумма за прошедшие дни, я внес из своего кармана.

Однажды после обеда, когда я как раз пересаживал свою конторскую пальму, ко мне пожаловал гость.

— Вы меня не узнаете? Не удивительно — вы в тот момент были как лунатик! Мое имя Пешкалек, мы с вами встречались на автостраде.

Этот мужчина лет сорока пяти, в зеленой лоденовой куртке, с лысиной, густыми усами и симпатичной кривой улыбкой, привел меня в чувство после аварии на автостраде, усадив у ограждения и угостив сигаретой. Я начал благодарить его.

— Не за что, не за что. Слава богу, что мы все отделались легким испугом. Картины, кажется, тоже не пострадали. Может, вместе заглянем в выставочный зал и посмотрим на то, что чуть было не стоило нам жизни, а? Как вы к этому относитесь?

Он оказался фотографом, фоторепортером, и довольно интересно комментировал представленные на выставке фотокартины реалистического направления. Я обнаружил на картинах детали, которые ускользнули от его внимания.

— Чувствуется глаз детектива! — сказал он.

Мы приятно провели время и договорились встретиться как-нибудь еще.

Временами у меня появлялось ощущение затишья перед грозой.

Но я не знал, как мне обезопасить себя на случай, если она и в самом деле разразится. К тому же чувства, как и мысли, иногда бывают обманчивы.

На третий день мне вдруг захотелось позавтракать где-нибудь в городе. С тех пор как на месте кафе «Гмайнер» открылся ресторан, в котором подают фуа-гра в жюрансоновом желе, кусочки морского черта на горчичных ростках и тому подобную чушь, я хожу в кафе «Фиберг» на Зеккенхаймер-штрассе. Официантка там отличается словоохотливостью и сердечностью. Она сразу же взяла меня под свое покровительство, разъяснив повару, как надо готовить для меня яичницу-глазунью — обжарить с двух сторон.

— Еще кофе? — спросила она, принеся перец и мускатный орех.

— И мне тоже, пожалуйста.

Он сел за мой столик напротив меня. Я узнал его по голосу еще до того, как он представился: «Зальгер». Я молча кивнул. Полное лицо, высокий лоб, грузная фигура, аура бюргерской респектабельности. Я вполне мог представить его учителем в сером фланелевом костюме, банкиром в темно-синей тройке в тонкую полоску, пастором или судьей в мантии. Сейчас на нем были кожаный пиджак, фланелевые брюки и пуловер. На вид ему было лет сорок пять. Что означали складки у рта — душевную боль, иронию или гастрит, — я надеялся определить, когда он снимет свои зеркальные очки. Но он не торопился снимать их.