От растерянности, конечно, мелькнула такая отвлеченная мысль. Все-таки он был страшно растерян.

Но поведение… этого человека было подчинено такой абсолютной естественности, что собственная растерянность уже не раздражала Ивана и не тревожила.

Наверное, где-то работал кондиционер, потому что в комнате было прохладно. После жаркого уличного воздуха Иван с облегчением почувствовал, как остывает его голова. И ногам приятно было ступать по светлому каменному полу.

– Садись.

– Спасибо.

Иван сел на диван, покрытый карминным марокканским покрывалом.

«Как его называть? На „ты“ неловко, на „вы“ как-то… странно».

– Называй на «ты», – сказал хозяин. – Дан, «ты». У нас здесь на «вы» вообще не называют. Просто нет в языке.

Акцента в его русском языке не было, но была легкая неправильность в расстановке слов – такая, которая появляется у людей, отвыкших от русской речи, но не забывших ее.

– Хорошо, – кивнул Иван.

– Хочешь выпить?

– Ну, можно, – пожал он плечами.

Ему показалось, что хозяин улыбнулся. То есть улыбка на его лице не появилась, но что-то неуловимо изменилось в глазах, и от этого возникло ощущение улыбки. Вообще же внешность у него была такая… отстраненная. Он был сдержан в жестах, сухощав. Коротко остриженная голова серебрилась сединой, но выглядел он моложе своих лет. Сколько ему теперь, за шестьдесят?

Он принес, держа между пальцами одной руки, несколько бутылок – виски, коньяк. Бутылки запотели; наверное, он достал их из холодильника. Во второй руке у него было медное блюдо, на котором лежали помидоры, белые лепешки-питы и сыр.

– Что будешь пить?

– Виски, – сказал Иван.

– Я тоже.

Они выпили в молчании, без тоста.

– Расскажи мне про нее, – сказал хозяин. – Как вы жили эти годы?

Что и говорить, умел он задавать вопросы! Иван никогда еще не видел человека, который так умел бы спрашивать только о самом главном. Он хотел ответить, что этих лет было немало – вся его жизнь вообще-то – и что жили они с мамой, конечно, по-разному…

Но ничего этого он говорить не стал.

– Я думаю, мама вас… тебя любила, – сказал он.

Ему вдруг показалось, что именно это он и должен сказать. Сразу сказать.

– Она не вышла замуж?

В его голосе не изменился ни один тон. Не надо было обладать музыкальным слухом, чтобы это понять.

– Нет.

– Жаль.

– Почему жаль?

– Наверное, она не чувствовала себя счастливой из-за того, что не вышла замуж.

– Не знаю, – пожал плечами Иван. – Я не замечал, чтобы ей этого хотелось.

– Да. – В его глазах, а на этот раз уже и в голосе снова мелькнула улыбка. – Если бы Неля хотела этого, то это и сделала бы. У тебя есть ее фотография?

– Нет.

– Я хотел бы увидеть хотя бы ее лицо.

Это прозвучало довольно двусмысленно. Впрочем, может быть, просто из-за все той же речевой неточности.

– А ты не боишься увидеть ее лицо через тридцать пять лет? – усмехнулся Иван.

– Нет.

Он ничего не добавил к этому и ничего не объяснил. Но это как раз было Ивану понятно: он и сам не любил излишних объяснений. Смешная присказка: «Если надо объяснять, то не надо объяснять», – казалась ему вполне разумной.

– Неля написала, что ты океанолог.

– Да.

Он впервые улыбнулся не глазами только, а обычно, как все люди улыбаются.

– Это хорошая профессия.

– Да, – согласился Иван.

– Ты в ней не разочарован?

– Нет.

– Долго здесь пробудешь?

– Послезавтра отплываем. Завтра я должен вернуться в Яффу на судно.

– Ты мало успеешь увидеть в Иерусалиме. Это особенно для тебя жаль.

– Почему особенно для меня?

– Потому что этот город воспламеняет воображение. Если оно есть.

– Откуда вы знаете, что у меня оно есть? – усмехнулся Иван.

– Я знаю по себе.

Впервые он обозначил связь между ними. А Иван только сейчас догадался, что сам он чувствует эту связь с той минуты, когда увидел… его. Этого человека.

Он смотрел на него, и ему казалось, что он видит себя. Как в зеркале, но в каком-то особенном, необычном. В этом странном зеркале Иван видел себя без тех черт, которых не хотел бы в себе видеть. Да, именно так! Он обрадовался, когда это понял.

В лице… этого человека была та твердость, которая дается не самодовлеющим упорством, не пустой тренировкой характера, а лишь сознанием того, что ты делаешь какое-то необходимое дело, притом безусловно необходимое, и не только тебе.