«Даже как-то… слишком не скрывал», – неожиданно подумал Иван.

– Потому что ты б на нее глянул, Вань! – фыркнула Нинка. – Папа ее однажды сюда приволок. Когда мама в больнице лежала. Я случайно раньше времени из института пришла – имела счастье лицезреть. Ты куклу Барби когда-нибудь видел? Точь-в-точь с нее слеплена. Только эта, папина, не американистая, а такая, знаешь… наша. Сильно наша!

– И что теперь? – мрачно спросил Иван.

Ему было страшно жалко Олю. Зная ее отношение к семье, он представлял, что она сейчас переживает.

– А что теперь? – пожала плечами Нинка. – Сначала мама думала, это у него пройдет. Ну, кризис среднего возраста, гормональная буря и все такое. А потом она как-то… В общем, сказала, что у него это, может, и пройдет, но она с ним после всего этого жить уже не сможет. Он и правда очень уж как-то паршиво себя повел, – словно оправдываясь за мать, добавила Нинка. – Ну, захотелось ему свежачка, с кем не бывает, правильно?

– С кем не бывает!.. Ты-то откуда знаешь? – хмыкнул Иван.

– Но чего ж об маму при этом ноги-то вытирать? – пропустив его реплику мимо ушей, продолжала Нинка. – Он же на этой своей Анжелике совсем свихнулся. И красавица она у него, и умница, и готовит чудо как, и его любит, души не чает… Будто мама его не любила! Про готовку я вообще не говорю. Что она выстряпывала, мне в жизни никогда не научиться.

Нинка вдруг тоненько всхлипнула, нахохлилась, как птичка, и замолчала. Иван молчал тоже. А что тут скажешь? Распалась, распалась жизнь на несвязные и бессмысленные фрагменты! И не только у него, и не похоже, что удастся ее собрать. Как ее собрать, к чему прилепить? Он не знал.

– И где мама сейчас? – спросил Иван.

– В Тавельцеве живет. У нее же в институте отпуск. Она сюда вообще не приезжает. Ей, я думаю, просто тошно теперь в эту квартиру входить. Здесь же все… из нашей прежней жизни.

– А…

– А отец с Барби. Она у него из Минусинска, жить ей в Москве, бедняжке, негде. Ну, он ее в свою квартиру и запустил. Как щучку в озерцо.

Своей квартирой называлась «двушка», которая в результате цепочки обменов образовалась после смерти Андреевых родителей. До сих пор Ольга и Андрей ее сдавали, радуясь солидному пополнению бюджета и предполагая, что когда-нибудь в ней будет жить Нинка со своей семьей. Теперь, значит, в ней будет жить ловкая Барби из Минусинска…

– Веселая история! – хмыкнул Иван. – Главное, оригинальная.

История эта насквозь была пронизана пошлостью, и у него было ощущение, что такой же пошлостью пронизана теперь вся жизнь – и его, и вокруг него – и что с этим ничего уже не поделать.

– А мне что делать, Вань, я не знаю, – вздохнула Нинка. – Все-таки папу жалко. Получит он от этой своей красавицы по полной! Хорошо еще, если только квартирой отделается. А если инфарктом? В его возрасте это запросто.

– Повзрослела ты, Нин.

Несмотря на невеселость ситуации, Иван невольно улыбнулся.

– Повзрослеешь тут! – фыркнула Нинка.

– Завтра в Тавельцево съезжу, – сказал он, вставая. – Сегодня меня на работу вызывают, не успею. А у бабушки что? С сестрой не ссорится?

Таня уже третий месяц гостила во Франции, вскоре должна была вернуться.

– Да вроде нет, – пожала плечами Нинка. – Мария эта, родственница французская, похоже, милая. Может, мне к ней податься? – Ее глаза загорелись от неожиданно пришедшей мысли. – А что, Вань? Чем тут между родителями метаться, так лучше во Францию к бабке двоюродной смыться!

– Да-а, насчет взросления твоего я погорячился! – засмеялся Иван. – Хотя идея вполне разумная. Насколько я себе представляю Европу, там тебе пожить полезно будет. Хоть, может, сама за себя отвечать научишься.

Уже стоя у двери, он последний раз обвел взглядом комнату. Как жаль, что распалась чистая и ясная жизнь, которой все здесь было пронизано! Собственной жизни ему было жалко меньше, чем той, которая так размеренно шла в доме в Ермолаевском переулке и размеренностью своею с детства держала его на плаву. Когда-то он думал: если бы у него были дети, расти бы им здесь, в этих стенах… А теперь в молчании родных стен было что-то могильное.

– Поезжай во Францию, Нинка, – сказал Иван.

И вышел из комнаты.

Если состояние стен, в которых он вырос, было вопросом неопределенно-возвышенным, то собственный квартирный вопрос выглядел в Ивановых глазах вполне определенным и насущным.

Жить ему было негде. То есть, конечно, можно было сказать Марине, чтобы она освободила его жилплощадь. Можно было снять ей квартиру и поставить ее перед тем фактом, что он перевозит туда ее вещи. Все это можно было сделать, но… Но нельзя. Не мог он всего этого сделать! Этому противилась вся его природа, и он злился на себя, на свою эту природу, потому что понимал, что ведет себя как полный идиот.