Шрифт:
Инс, невысокий коренастый мужичок с двумя мечами — и Кей в стандартном миланском доспехе и фламбергом в руках. Кстати, все развлекающиеся охотники тяжелыми доспехами себя не утруждают: кольчуга, шлем и поножи [39] максимум. Привыкли так работать или лень надеть тяжелые доспехи на показательные выступления? Тем временем в круге все закончилось. Кей попер на Инса, как оголодавший бык на симпатичную буренку. С испугу, наверно. Инс вежливо пропустил его мимо, попутно забыв фальшион в бедре торопыги, и добил, раскроив другим шлем.
39
Поножи, наголенники— элемент защиты голени. Передняя сторона всегда изготавливается из стали. Задняя — из стали или кожи. Используется самостоятельно, в комплекте с наколенниками и набедренниками, с юбкой. Крепятся к голени. Обеспечивают максимальную подвижность ног при хорошей защите.
На этот раз выкрики были слабые. Чувствую, народу приелось. Теперь более или менее понятно правило древнеримских гладиаторов убивать противника эффектно, а не эффективно. Действительно, какой интерес смотреть: выходят профи — удар, максимум два — и занавес.
Посмотришь часа два-три — и захочешь пойти в кабак выпить и начистить хавальник соседу. Вот и извращались бойцы на арене Колизея в борьбе за симпатии электората.
— Бой.
Кто у нас там? А, Яг Топор и этот, как его, Синтазула… нет, сэр Зул Синта — короче, жердяй-синтезатор. Яг в кольчуге, топор [40] и норманнский щит [41] , шапка типа круглый шлем [42] — прям дикий викинг и рыцарь в сверкающих доспехах. Исход ясен, задумываемся над будущим: что там Берг сказал по поводу погани и трех часов проведения в оной?
40
Боевой топор— оружие с изогнутым к топорищу нижним краем клина. Отличался от рабочего варианта меньшим весом и более длинным клином. Предназначался для нанесения как рубящих, так и рубяще-режущих ударов, в зависимости от формы клина. На обухе мог иметь выступ различной формы. Чаще всего шип. Мог использоваться одной или двумя руками, в зависимости от длины топорища (древка). Само топорище могло иметь металлическую оковку, в очень редких случаях целиком изготовлено из металла. Длина топорища была от 80 до 120 сантиметров. Производился в различных вариантах с X по XVIII век.
41
Норманнский щит (франкский щит) — щит каплевидной формы, широкий, полукруглый вверху и заостренный, узкий внизу. Использовался как всадниками, так и пехотинцами. В зависимости от назначения имел различные размеры. Изготавливался из дерева и обтягивался кожей. Мог иметь по краям оковку и умбон. Удерживался парой ремней для руки и дополнительным ремнем для спины. Производился в различных вариантах в Европе с X по XIII век. Эволюционировал в тарч и павезу.
42
Круглый шлем— открытый шлем, производился со времен Древней Греции. Изготовлялся из кожи и металла или целиком из металла. Мог иметь наносник, личину, науши, затыльник, бармицу в различных сочетаниях. В Европе эволюционировал в капелину, бацинет и горшковый шлем.
— Влад!
Мощнейший толчок в спину, я едва успеваю выставить руки, чтобы смягчить падение на мостовую. Визг, грохот, оторванная рука в рукаве рубашки Матвея, лежащая у моих ног. Жердяй с топором в голове.
— Папа! — Дикий крик Дуняши.
— Не дайте им уйти. — Голос Глава режет уши.
Поднимаю голову. Ошеломленные зеваки. Неподвижные тела секундантов и стражников. Матвей, лежащий на спине. Дуняша судорожно пытается остановить кровь из обрубка левой руки отца. Охотники, увлеченно рубящие молодчиков хорька, пытающихся вырваться с площади. Черный гигантский волк, беснующийся среди них. Срывающиеся с неба молнии. Локальный армагеддон.
— Влад, помоги мне, — пинок в спину от Наты приводит в чувство, — бери руку и помогай.
Мгновенно поняв, о какой руке идет речь, хватаю оторванную руку Матвея и одним прыжком оказываюсь рядом. Дуняша прижимает плечи окровавленного отца к брусчатке.
— Прижми руку к обрубку как можно более правильно и держи так, пока я не скажу.
— Понял, Ната.
Приставляю оторванную руку к окровавленной культяпке. Ната, стоя на коленях, держит свои кисти на голове Матвея и бормочет на непонятном языке. Крики и лязг оружия, кажется, раздаются отовсюду. И тут все звуки перекрывает мощнейший удар грома. Скорчиваюсь от неожиданности, но держать руку Матвея не перестаю. Вновь лязг стали, несколько криков — и тишина.
Звук торопливых шагов.
— Как Матвей? — спрашивает подбежавший Глав.
— Все в порядке, успела — не только жить будет, но и руку сохранил, — отвечает устало Ната. — Влад, отпусти, уже можно.
Отпускаю руку Матвея. Что за черт, секунд тридцать назад я держал в руках оторванную конечность, а теперь вижу абсолютно здоровую руку, правда, измазанную кровью.
— Я ж говорил, хороший лекарь.
— Матвей, — раздается хор в три голоса.
— Что Матвей? — бурчит он, поднимаясь. — Не так легко меня прикончить.
— Папка. — Счастливая Дуняша виснет у него на шее.
— Папа, а кто же еще за тобой, болтушкой, присмотрит, не умрун же?
Счастливая улыбка раздвигает мои губы, и я крепко стискиваю плечи Матвея. Тут же стальной обруч перехватывает ребра.
— Глав, пусти, раздавишь нас, медведь ты бродячий, — стонет Матвей.
Довольный Глав убегает к чьим-то телам, валяющимся в беспорядке неподалеку от нас. Вокруг суета, но мы не обращаем на нее внимания.
— Матвей! — Злой голос за нашими спинами.
Мы поворачиваемся все вместе.
Злая, растрепанная Ната, уперев изящные ручки в очаровательные бедра, хмуро смотрит на дядю.
— Сколько раз тебе говорить: я не лекарь, я — магиня жизни, — начинает сердито выговаривать она. — Я — маги…
— Ната, ты самая чудесная, умная, добрая, красивая магиня жизни, которую я когда-либо встречал, — прерывает ее Матвей и, встав на одно колено, целует ей руку.
— Чтоб так и дальше называл, а то больше никогда помогать не буду, — заявляет явно довольная девушка.
— Ната, я тебе очень благодарен, — поднимаясь, говорит Матвей.
— Это все? — улыбается чертовка.
— Остальное скажет племяш.
— Он только говорить и может.
Вот язва, сейчас ты получишь. Я забуду, что ты сильная магиня и удачливая охотница. Передо мной всего лишь очень симпатичная девчонка. Шаг вперед, захват, возмущенный писк — и в плену моих рук прелестная добыча. Медленно начинаю лакомиться ее губами, тщательно изучая их божественный вкус.
— Только говорить могу? — спрашиваю я запыхавшуюся добычу.