Мимо проплывающая жизнь…

Целый мир… возле,

но меня там… нет.

Одна…

Тяжелое одиночество.

Прошло уже два месяца, как я здесь. Как мой мир остановился… Пропали, исчезли из него все декорации. Я… одна… в пустом зале. Ни зрителя, ни актера. Один лишь режиссер с плохим сценарием. Никто не хочет играть в мою пьесу. Никто…

Обрывки чужих разговоров, чужих жизней, чужих судеб…

Вот и вся забава. Вот и вся музыка в этом, глухом, пустом мире…

Я узнала ее. Недалеко от меня, в «курилке», собралось несколько медсестер, а с ними и девица, хворая, судя по больничному халату, выглядывающему из-под куртки… Та самая Виктория, с которой я постоянно воевала еще в школе. Она была на год меня старше,… и даже не припомню сейчас, за что завязалась наша «война», неприязнь, ненависть…

Но постоянные состязания, стычки, ссоры, уколы и палки в колеса…

Моя гордыня, упертость, ох как вы тогда ярко зажигались, как взрывались, порождая гневное возмездие и неприступные, холодные атаки равнодушием.

Увидела. Конечно, конечно, узнала. Обернулись и медсестры на меня. Захихикали.

Что же, смейся. Смейся над моим горем. Победила? Победила ты?

Мечтай.

Не ты победила.

Я сама сдалась…

И снова короткие, косые взгляды, глупое хихиканье.

– Какой ужас.

– Да она такой дурой была…

Я насильно натянула маску равнодушия. Отвернулась.

Эй, стоп, Мария! Не сдавайся. Не сдавайся хоть в этом!

Резкий разворот головы – и гневный, презрительный, упертый взгляд на… врагов?

Заметили, пристыдились, резко, как от кипятка, отпрянули взглядом, отвернулись.

Смех стих.

СУКИ. Смешно? СМЕЙТЕСЬ. Чужая боль – всегда смешно. Неправда ли? Или смех попытка скрыть страх, страх перед тем, что такое может случиться и c вами? Что же, тогда смейтесь, уроды, СМЕЙТЕСЬ!

– Мария, у тебя куртка расстегнута. Хочешь заболеть?

Обернулась. Увидав милую улыбку девушки, чуть не подавилась своей злостью.

– Привет, Лили, - едва слышно прошептала я.

– Привет.

– Можешь, увезти меня отсюда?

– Без проблем, - улыбнулась и, как по команде, тут же схватилась за ручки кресла. – Чего хоть вечно прячешься сюда в угол?

– А чего на виду торчать? Памятник, что ли…

– Подожди, - нервно схватила ее за руку, тут же осекая, останавливая ход.

– Что?

Я не могла оторваться взглядом. Мой Луи-Батист. Короткие шаги от автостоянки к дверям.

В руках сжатая детская игрушка и цветы.

– Ох, заметила нашего Красавчика?

Словно гвоздем в черепушку.

– Чего?

– Матуа. Ах, какая он – прелесть... Согласна?

– Ты его знаешь?

– А кто его теперь не знает?… Все наши девочки сходят по нему с ума. Такой лапочка, душка, настоящая пуся, - пробила словами у меня мозгу болезненный ритм. Немного дернула коляску и продолжила путь, ведь мой «ужас» уже давно затерялся с виду. – Помнишь, нашу затею на Рождество? С детьми и чтением им сказок?

– Да.

– Так вот в тот вечер Мелисента на этого Красавца наткнулась. Да все со своими помутнениями насчет «волшебства в Рождество». Бедный, воспитанный, он не смог, видать, найти достойные оправдания, не смог этой навязчивой наглой курице отказать. Или просто такой добрый… не знаю… Так, в общем, так наш Матуа и познакомился с Мигелем. Мальчиком, из 207 палаты, в онкоотделении. И теперь почти каждый день к нему приезжает. Подарки, цветы, сказки на ночь... Все в шоке… Приятном шоке.

– Так может, это - его родственник?

– Нет, нет. Они не были знакомыми. Мать ребенка сначала даже скандал устроила, шокирована, сбита с толку, обескуражена такими поступками, такому вниманию чужого человека к больному ребенку, тем более, что осталось-то всего… ничего, лишний раз расстраивать, делать больно маленькому… - затихла. Нервно сглотнула. Глубокий вдох и вновь продолжила, - А потом, видя, что это хоть как-то отвлекает, успокаивает мальчика, приняла как есть.

– А отец?

– У Мигеля нет отца.

– Откуда хоть ты все это знаешь?