Шрифт:
Отмахнувшись от назойливой надоеды, преподавательница открыла рюкзак и достала из него длинную каучуковую змею.
Каучуковую.
— Вам это кажется забавным? — учительница требовала объяснений.
— Это не мое, — беспомощно сказала Кэсси. — Это не я туда положила.
Как зачарованная, смотрела она на хлюпающую из стороны в сторону резиновую голову и праздно болтающийся в каучуковой пасти черный язык. Змея была похожа на настоящую, но не настоящая. Мертвая. Труп.
— Она шевелилась, — шептала девочка. — Она, правда, шевелилась… Я же не сумасшедшая… Или все-таки мне почудилось?!
Пока класс безмолвно и безучастно наблюдал за происходящим, в глазах учительницы успело мелькнуть и исчезнуть нечто, смахивающее на жалость. Во всяком случае, так показалось Кэсси.
— Ладно, друзья, вернемся к математике, — сказала преподавательница, бросила змею к себе на стол и возвратилась к доске.
Остаток урока Кэсси провела в скорбных мыслях о пресмыкающихся, которые, в свою очередь, решили временно оставить ее в покое.
Сквозь прозрачное стекло забитая веселыми школьниками столовая смотрелась удручающе. Урок французского прошел, как в тумане; паранойя, вызванная стойким ощущением, что все, как один, от нее отворачиваются, крепчала.
«Надо бы пройтись, — подумала отверженная и сразу же раскритиковала собственную идею. — Посмотри, куда тебя привела вчерашняя прогулка».
Нет, сегодня она сделает то, что нужно было сделать еще вчера: смело войдет в столовую и спросит у кого-нибудь, можно ли присесть рядом.
«Иди. Дерзай».
Все было бы намного проще, если б не слабость и головокружение: спать надо больше.
С полным подносом еды она подошла к квадратному столику на четверых: сейчас за ним сидели две девушки. Они показались ей довольно милыми и, что важнее, мелкими: значит, обрадуются, если к ним подсядет старшеклассница.
— Привет, — Кэсси не верилось, что это ее собственный голос, таким чужим и бесцветным он ей показался, — я могу к вам присесть?
Некоторое время ушло на бессловесный обмен взглядами и мнениями, после чего одна из девушек ответила:
— Садись, конечно… мы как раз собирались уходить. Пожалуйста.
Взяв свой поднос, она направилась к мусорному бачку; вторая провела еще несколько секунд в нервном исследовании стола и затем обреченно последовала за подругой.
Кэсси будто вросла в пол.
«Ладно тебе, подумаешь! Ну, попались те, кто как раз собирался уходить, и что с того? Не повод для расстройства…»
«А ничего, что они половину обеда в помойку выкинули! Это тоже нормально?!»
Совершив над собой неимоверное усилие, Кэсси подошла к следующему столу — на этот раз круглому, рассчитанному на шестерых. Одно место как раз пустовало.
«Не спрашивай, — решила она, — просто садись».
Она поставила поднос на стол, скинула на пол рюкзак и села. Она смотрела только на еду, сфокусировавшись на куске пепперони [10] в пицце.
«Что хочу, то и ворочу, и не собираюсь просить ни у кого разрешения».
Она не видела, что происходит вокруг, но не могла не слышать, как сначала стихли разговоры, а потом задвигались стулья.
«Господи, я не верю, не верю своим ушам — скажите, что это неправда, что это не со мною происходит…» Но «это» происходило именно с нею — кошмарный кошмарище, в миллионы раз кошмарнее, чем все резиновые змеи и мертвые куклы на свете…
10
Пепперони — вид сырокопченой колбасы.
Кэсси заставила себя оторвать глаза от пепперони и обнаружила, что все, кто сидел за столом, встают, берут подносы и уходят. Но, в отличие от двух милых малюток, они не собирались выкидывать ценные продукты в мусор, а просто пересаживались за другие столы, кто в одно место, кто — в другое, кто — в третье, лишь бы не с ней.
Лишь бы подальше от нее.
— Мам…
Глаза матери, занавешенные густыми ресницами, были прикрыты.
Кэсси не поняла, как досидела до конца уроков. Обстановка дома тоже не вселяла оптимизма: по словам бабушки, маме стало хуже. Не то, чтобы намного хуже — никаких причин для беспокойства — но хуже; прежде всего ей требовались покой и отдых, поэтому она приняла снотворное.
Кэсси посмотрела на темные круги под глазами матери: она и вправду выглядела больной, к тому же слабой, беззащитной и щемяще юной.
— Мам… — умоляла девушка голосом, жаждущим надеяться, но понимающим, что надежды нет.
Как только мать зашевелилась, лицо ее исказилось гримасой боли; слава богу, она тут же опять провалилась в беспамятство.
Помощи ждать было неоткуда; Кэсси приветствовали холодные пустыни одиночества.
Она развернулась и вышла из комнаты.
У себя в комнате она положила халцедон в коробку с бижутерией и решила больше его не трогать: слишком много удачи для одной юной девушки.