«А я- то, дура, купилась! — ругала себя Кэсси. — Она надоумила Тину, вдолбила ей все, что нужно сказать, а я и схавала».

— Тебе понравились наши подарочки?

Кэсси разрыдалась — как еще можно было ответить на этот вопрос?! Она была выпотрошена, выжата и абсолютно беспомощна. Господи, где была ее голова?!

— По-моему, ты не высыпаешься, — Фэй продолжала невинное хрипловатое лепетание. — Выглядишь неважно. Все мечтаешь, наверное.

Кэсси обернулась, чтобы просчитать варианты отступления, но выход был надежно блокирован более чем сформировавшейся грудью Сюзан.

— Прости, нам не хочется отпускать тебя так рано, — мурлыкнула Фэй. — Во всяком случае, мне.

Кэсси посмотрела ей прямо в глаза.

— Фэй, оставь меня в покое.

— Даже не мечтай, — подбодрила ее Дебора и злобненько рассмеялась.

Вначале Кэсси не могла сообразить, к чему все это, но вскоре поняла: красные коготочки придерживали листик бумаги, когда-то скомканный, а теперь почти гладенький.

«Мое стихотворение!!!!!» — в ужасе осознала она.

Гнев оказался настолько мощным, что пересилил усталость. На секунду у Кэсси закружилась голова от переизбытка вредной энергии: она набросилась на Фэй с кулаками и воплем:

— Это мое!

Фэй оказалась не готова к такому развитию событий: она отпрянула и стала уворачиваться от атак Кэсси, держа бумажку высоко над головой. Учитывая ее неслабый рост, у нашей невысокой героини не было шансов: прыгай — не прыгай, все равно останешься с носом.

Неожиданно Кэсси почувствовала, что кто-то схватил и сжал ее руки.

— Благодарю, Дебора, — Фэй дышала чуть чаще обычного. Она посмотрела на Кэсси. — Видите, даже у маленькой серой мышки бывают моменты, когда она мнит себя большой зубастой крысой. Что ж, впредь будем умнее. А сейчас, — продолжала она, смакуя каждое слово, — нас ждет небольшой поэтический экспромт. Хочу сразу принести извинения за, скажем так, не вполне подобающую обстановку, но что поделаешь? Было время, когда здесь преподавались естественнонаучные дисциплины, но все изменилось — и изменилось после того, как Крис и Даг Хендерсоны допустили крохотную оплошность при проведении химического эксперимента. Ты, конечно, видела братцев Хендерсонов: их сложно не заметить. Славные ребята, но слегка безответственные: они нечаянно изготовили бомбу.

Как раз к этому моменту глаза Кэсси окончательно привыкли к яркому свету, и она увидела, что стены черны от копоти.

— Естественно, находятся такие, кто считает, что здесь небезопасно, — поясняла Фэй, — поэтому держат корпус на замке. Но нас, как ты понимаешь, такие мелочи никогда не останавливали. Здесь так уединенно: шуми, сколько влезет, никто не услышит.

Дебора стискивала руки Кэсси волчьей хваткой.

— Бооооольно, — стонала пленница, но сдаваться но собиралась.

Как только Фэй, прокашлявшись, поднесла листок к глазам, Кэсси рванула руки с новой силой и опять, увы, безрезультатно.

— Так, дайте-ка взглянуть… «Мечты»… стихотворение Кэсси Блейк. Кстати сказать, название не лишено определенного изящества.

— Ты не имеешь права! — гнула свою линию Кэсси, но Фэй уже ее не слышала, она стояла на подмостках, огни рампы светили ей в лицо, зал только ждал момента, чтобы разразиться бурной овацией.

— Не сплю ночами, думаю о нем…

— Это личное, это нельзя читать вслух! — кричала Кэсси.

— …О том, кто разбудил во мне желанье…

— Отпусти меня!

— …А дни мои — сплошь выжжены огнем…

— Гадины!

— Попыткой оживить воспоминанья, — Фэй оторвалась от листка, посмотрела на подруг. — Вот и все. Что думаешь, Дебора?

— Отстой, — откликнулась добрая девица и еще немного подкрутила кисти Кэсси, чтобы той мало не показалось. — Дешевка.

— Знаешь, не вполне согласна: мне понравились отдельные образы — огонь, к примеру. Тебе нравится огонь, детка?

Кэсси замерла: в тягучем хриплом голосе появилась новая нотка, нотка, которую она уже чуяла за версту — опасность.

— Ты часто думаешь об огне, Кэсси? Тебе снится огонь?

От волнения у измученной героини пересохло во рту; медовые глаза напротив пылали жаром и безумием.

— Хочешь, фокус с огнем покажу?

Кэсси затрясла головой с неистовством, граничащим с ужасом: она начинала понимать, что есть вещи пострашнее унижения; впервые за всю эту нескончаемую неделю ее волновало не сохранение чести, а спасение жизни.