– Там же дышать нечем, – пробормотал Оглобля.

– Не, – Прохор помотал головой, – они ж не смертники…

– Когда припрет костлявая, – раздумчиво сказал Юл, – тогда и не на такое решишься.

– У них раненый, – добавил Калеб. – Быстро не поедут.

– Поворачиваем в топи, – заключил Мирч Сельмур и быстро зашагал к повозке.

Когда отряд выехал к пересохшему руслу, Юл придержал коня. С ним поравнялся Калеб, сзади пристроился Прохор, остальные порысили вдоль берега.

– Через топи ходить доводилось? – спросил Калеб.

– Было однажды, дурил по молодняку, – отозвался Юл, стягивая платок на подбородок.

– И?

– Река тут раньше была, но липты уже на моей памяти росли. Им вонь эта нипочем. А вот фермеры отсюда все посъезжали. Так вот… – Юл пожевал губами, сплюнул горечь. – Тогда торфяник и свалки за ним еще не сильно горели, к Минску и в Московию через этот брод Лига фермеров караваны водила.

– Брод близко?

– Угу, – буркнул Юл. – Только думается мне, что земля за ним вовсю уже горит. Липта торф хорошо сушит. Раньше дым только у перепутья начинался, а сейчас?

– Уже тута дышать невозможно, – закончил Калеб.

– А зачем фермеры через брод караваны водили? – подал голос Прохор.

– Сразу видно, не бывал в Пустоши, – усмехнулся Юл. – На перепутье застава орденская раньше стояла. И за Сухим морем, на подъезде к Харькову, до сих пор быть должна, и патрули там ездиют ихние. А застава что? Досмотр, оброк…

– А сейчас? – спросил Прохор.

– Тебя родичи, – Юл оглянулся, – видно, совсем малым в Москву привезли.

Прохор кивнул.

– Под Минском давно никто не живет. Лихорадка всех, почитай, выкосила. Небоходы одни остались, да и те крепость такую возвели… – Он дернул подбородком к небу. – И летают по округе, дежурство ведут. Ежели чужие забредают, могут лупануть из пулемета прямо с воздуха.

– И как же мы там проедем? – занервничал Прохор.

– К перепутью пойдем.

– Как думаешь, дорога тама фермерская сохранилась? – спросил Калеб.

– Мож, да, а мож, и нет. – Юл пожал плечами. – Одного в топях опасаться следует – кабы не провалился кто в тлеющую яму.

– Это как? – Прохор передернул плечами.

– А так. Едешь себе, земля черная, уж вроде бы и дым с-под нее не идет, значит, выгорело внизу все. Так ведь рассчитываешь? А все гораздо хуже. Лошадь, дура, будет нос воротить к таким прогалинам и провалится. А под низом угли раскаленные. Хорошо, если соскочить успеешь прежде, а нет, так заживо сгоришь. Сам видал, как воздух вспыхивает. Ведь огонь что ест? Почему горит?

– Дерево ест, ну торф этот, бензин, сухое все, – ответил ординарец.

– Темнота, – протянул Юл. – Огню воздух нужен. Под землей, как воздух кончится, так будто во взрыватель торфяник превращается. Ну, навроде той смеси в бутылках, которой «тевтонец» спалили на площади.

– Да как же это, разве воздух может взорваться? – Прохор удивленно хлопал глазами, глядя то на Юла, то на Калеба.

– Эх… – Юл досадливо махнул рукой. – Если б Метиса не подстрелили монахи, он бы враз тебе разъяснил ученым языком, как и че происходит.

Рэм ехал первым, он проскакал мимо липты, где русло поворачивало на север, чуть перегнулся в седле, пронзительно свистнул, не оборачиваясь, и пустил лошадь галопом.

Мирч Сельмур ткнул ящера шестом в загривок, хлопнул поводьями по чешуйчатым поджарым бокам рептилии. Ящер зашипел, опустил плоскую башку к земле и побежал быстрее.

– Кажись, Рэм след углядел. – Калеб поправил шляпу и пришпорил коня.

Юл стеганул лошадь, Прохор обогнал обоих и пристроился за повозкой киевских.

Подступала тошнота, кружилась голова, дышать стало и вовсе невыносимо. Дым разъедал глаза, во рту стояла горечь, Вик сглатывал ее, потому что сплюнуть не мог, платок на лице мешал, а стягивать его было страшно.

По приказу Геста он уже несколько раз останавливал мотоцикл. Они смачивали платки водой, промывали глаза и поливали голову Петру. Жрец очнулся совсем ненадолго – издал хриплый возглас и, закашлявшись, снова провалился в забытье.

Земля кругом была выжжена, в воздухе носился пепел. Вик вел мотоцикл медленно, стараясь держаться каменных россыпей, которые часто попадались на пути, – так велел Гест. Однажды они проехали мимо глубокой ямы, где лежал перевернутый гусеничный трактор, а наверху, свесив передние колеса за край ямы, стояла большая обгоревшая повозка со свернутой набок штангой прицепа. Она была в ржавчине и темных потеках; все, что когда-то могло на ней сгореть, пожрал огонь, и на краю ямы остался только скелет из железа с тремя поперечными балками и поворотными станинами, куда были наварены оси, на концах которых висели ржавые диски, покрытые коркой запекшейся резины.