— Что ж, я не буду, — улыбнулся Леонтий и еще раз внимательно оглядел все фигуры и статуэтки. — Здорово!

— Может быть, — согласился Зацепин. — Возражать не стану. Иные фигурки мне действительно нравятся... А теперь зайдем в дом. Чайком угощу.

— Удобно ли, Ксенофонтыч? Время-то позднее.

— Ничего, переживем. — И неожиданно признался: — А я, Леонтий, ждал тебя. Все гадал: поделится ли бригадир своими сомнениями или до завтра оставит?.. Ну, рассказывай, как он там, наш герой, себя чувствует?..

После подробного рассказа Леонтия Зацепин долго молчал. Пил чай блюдце за блюдцем и вновь походил на того начальника участка, каким привык видеть его Леонтий на работе.

— Что предлагаешь?

— Съездить еще раз к начальнику милиции, взять на поруки. Выручать надо парня.

— Рановато. Пусть сам осознает. А он обязательно осознает!

— А мы, значит, должны в стороне быть? И спокойненько ждать?

— Верно сказал — ждать.

Леонтий загорячился, но Зацепин спокойно проговорил:

— Охолонись. Оставь кое-что и на завтра. Пригодится.

...Домой Леонтий вернулся уже в одиннадцатом часу. Нина ждала его на кухне.

— Ты почему не в постели?

— Словно сам не знаешь, — усмехнулась Нина. — Ушел рано утром, а возвращаешься поздно вечером — и за все это время ни одного звонка. Так скорее всего в сумасшедший дом с тобой попадешь.

— Понимаешь, Степановна, паренек у нас один ввязался в неприятную историю. В милиции сидит.

— И ты, конечно, ездил его выручать?

— Ездил, — согласился Леонтий.

— Ко всем ты относишься по-человечески, только не к жене, не к сыну.

— Не то говоришь, не то. — Леонтий вскочил, но, наткнувшись на табурет, остановился, взглянул на жену и неожиданно для нее тихо спросил: — Трудно тебе со мной, Степановна, верно?

Семейная жизнь Федора никак не налаживалась. Иногда казалось: наконец-то снова приходит то прежнее, такое счастливое и радостное состояние, когда оба понимают друг друга. Но через несколько дней будто из ничего возникала ссора, и опять крики, слезы, и опять все кончалось тем, что Федор выбегал в коридор, хватал плащ, фуражку — и на улицу. В иные дни ему не хотелось возвращаться домой, замечал, что, как прежде, не спешит к Ирине, что при воспоминании о ней ему становится даже неприятно.

«Неужто я разлюбил ее?» — пугался Федор.

Не испытывал он радости и на работе, той самой радости, какая жила в нем тогда, когда он работал на комбайне. Именно эта радость любимой работы не забывалась им никогда. И он был уверен, что с возвращением в бригаду Леонтия Ушакова это чувство радости теперь уже будет с ним постоянно. Но шли дни, недели, а ничего подобного не происходило. Может быть, виной тому были постоянные ссоры с Ириной? Но нет, ссылаться только на это не хотелось. И в конце-то концов пришел бы тот день, когда Ирина поняла бы его: он не может жить без своей любимой работы, как и без нее тоже. Ведь бывают же минуты, когда она, как бы нечаянно, начинает его расспрашивать о комбайне, о том, что он из себя представляет. И он, Федор, отмалчивается. Значит, сам виноват? Но почему виноват, если ему не хочется говорить о своей работе? И опять возникает все тот проклятый вопрос: «Почему?»

И вдруг Федор понял. Понял в тот день, когда комбайн неожиданно вышел из строя. Это произошло уже после того, как на комбайне заменили не только бар, но и поставили новую «лыжу», изготовленную Сергеем Филипповичем.

— Что у тебя там, Федя? — спросил звеньевой Михаил Ерыкалин. — Долго еще?

— Черт его знает! — выругался Федор. — Вроде все осмотрел, а не включается.

— Может, Филиппыча вызвать?

— Не стоит. Еще покумекаю.

Но прошел целый час, а комбайн, как назло, не включался. Возле крутился Сергей Наливайко и без конца задавал вопросы:

— А может, здесь неисправность? Или здесь?

Федор не выдержал, кинул мешочек с инструментами к ногам Наливайко.

— Если ты прыткий, то сам попробуй!

Хотел устыдить Сергея, принизить: мол, техникум кончил, не разбираешься в простых вещах, но туда же, в специалисты лезешь.

Но Сергей не обиделся, даже напротив, был рад, что ему разрешили один на один «посоветоваться» с комбайном. Схватил мешочек — и мигом к щитку, на живот прилег, того и гляди под комбайн улезет.

— Чего ты ужом-то вытягиваешься, ты уж колечком соберись, сподручнее будет, — шутил Андрей Чесноков.

— Ты, Андрюша, не шуткуй, дело серьезное, — наставительно говорил Трофим.

— Разве я шуткую? Я совет даю.

— Хватит языками молоть! — строго прикрикнул на них Михаил Ерыкалин.

Андрей засмеялся:

— Ну, Михаил, совсем начальником заделался. Скоро орать будешь!

— Надо будет — и заору! — серьезно проговорил Михаил и нетерпеливо спросил: — Как там, Сергей?

— Ладится, что ли? — спросил и Трофим.

И никто не обратился к нему, к Федору. Будто не было его рядом, будто и не он машинистом здесь. Злился Федор и вдруг пожелал про себя, чтоб комбайн окончательно вышел из строя.