Апология
вернуться

Алейник Александр
Шрифт:
III
Наша жизнь прошуршала, как белый виссон,ты мне снишься и я досмотрю этот сон:ты подходишь — ко мне подобием солнцповорачивается твое лицо,и ладонь просвечивает на груди,мое сердце под ней как фонарь гудит, —не гляди назад, не гляди, не гляди,там на кресле она у окна сидит,этот сон и свет — он слепит меня,он слепит меня и при свете дня,а тебе темно, и звенят, звеняттвои волосы, как копытца ягнят,по железному цокают по мосту,не смотри назад в пустоту-пустоту,я ни глаз твоих, ни рук не пастух,это зрячего сердца слепнущий стук.Здесь не гаснет свет и звезда у окна,во все небо у нас — тишина-тишина,или крошкой стеклянной после сна —шорох мелких осколков ночных сонат.

6 окт. 82

АВТОПОРТРЕТ

Я опоздал, я занят был не тем,чем надобно для сообщенья качестввозвышенных строению поэм,все обернулось мусором чудачеств,развалинами замыслов и формих воплотивших, сором запятушек,духовных жажд не радующий кормпередо мной, взирающим с подушекдивана на бумажный кавардак,на простыни соитий с музой скорых,и видит небо сквозь окна квадратразрушенный при построеньи город,и, может быть, рушителя-творца,что вытянут в тире вдоль некой стенки,напоминая позою бойцаподбитого, согнувшего коленки,в момент смещенья огонька к лицуна спичке, осветившей его слабо,потом во мгле, сбивающим пыльцущелчками с сигареты на пол.

7 июня 80

ОДНА ЗВЕЗДА

Не спится. Дикая звездакачается в невидимых качелях,как дочь небытия, туда-сюда.Что загадать, покуда ты горишьскрипящей на зрачках прозрачной солью —глубокой изморозью мирозданья —подобьем костяной слюды?Скорее, чем исполнится желанье,наступит голубая смерть звезды.Над неподвижным стадом плоских крыш,чьи спины обрастают долгой шерстью, —ночное поле с синими кострамив грядущем, промороженном до дна,к которому ладони тянем.Глазами пью дымящееся небо,лежащее, как после битвы,где собираются оставшиеся жить,друг другу перевязывая ранынесвежими бинтами снисхожденья.Галактик золотые небесавскипают молоком вселенной.Из черно-белой кинолентысочится привкус кровяной,в вареном темпе плавают планетыкак луковицы света надо мной.Куда плывут? — Господь не отвечает,ему понятны эти пустяки.Чудовищная белая рекатечет в окне, куда — не помню,но отсюда — точно…Пусть школьники и космонавтыменя поправят, как их научили,кому ж на свете верить, как не им?Все реки утекают в никудаи все на Флегетон похожи,и посохом слепца стучит Эдиппо рассыхающимся комьям глины.Не вытянуться на носках, чтоб небосползало темной мантией с плечаи ступни обнимало,купол мираглазами стерт до страшной темноты.…………………………………………..Одна звезда — далекий сгусток света —теплом обласканные губыприблизятся сквозь снег и улыбнутся.Какой бы не послали ей сигнал —он к вам вернется, измененный светом,что излучает запросто она.За черной площадью шумит ночной вокзал:считают деньги сонные кассиры,рыдают дети, грудь суют цыганкимладенцам, закрывающим глаза.Гуляют мусора в сверкающих калошах,старухи (в плюшевых на вате куцавейках)свои узлы от жулика хранят.И завораживая люд транзитный,бубнит печальный голос с потолка,какой перрон предложен для объятий.Кинотеатр, унылый рынок, паркв оцепеневших на зиму деревьях,томящихся в чугунном загражденьинародовольцами, чей траурный порывлишь иногда смущают хулиганы,нас заведут в картонную квартиру.Из шкафа книжного Грин Александр — писатель,стоящий на волнах древесных,глядит угрюмо на складной диван,и сразу хочется ступить на гребешкии в закипающую под стопою пену.Картонный человек нальет винои что-нибудь, наверное, расскажет……но это будет десять лет назад.…………………………………………Мерещится мне женщина одна,она светла снаружи и внутри.На севере ее простоволосом,быть может, есть мое изображенье.Мои слова живут в ее висках,а рядом — в раковинах слухауже лежит мой голос,так в моллюскахтаятся жесткие песчинки,их терпеливо обволакивает время,чтоб превратить в жемчужины.Я думаю о ней как о стране,куда меня солдаты не пускают,куда не выдается виза,куда не перекинуть трап.Мне жаль себя в себе похоронить.Мне снятся в Индии ее грудибеспамятные опийные макив сплетении индиговых корней.О, как она в себя впадает,ее изгибы изгибают взор,и впадины ее уносят голос,и тени отнимают тень.На отмелях ее, на теплых пляжахс собой играет, затмеваясь, свет,от запаха ее слабеют руки, —вдохни — и белые светилавдруг распадутся в тысячи кусков,в осколки крови новых поколений.Мы колыбели множества вселенныхи мир — ребенок наш.Смотри, смотри — куда он убегает.Тибет далек, но слышен колокольчик.Ее цветным песком изобразили.Какой буддизм нас всех перемешал.Я вижу — светится она,невнятных трав волнистое простанствона нежный и лишенный блескаи юный вавилонский перламутр,как беспрбудный сон спадает, —томится утро розовым младенцем,все волоски его, все отголоски…так спутанные струны инструментовхотят звучать и музыкой поютветвей под небом медленно живущих.Два легких полумесяца взлетают,как будто предлагая улететь,две шелковистых, затененных арки,смущаясь, приглашают в свою сень,два бедных крылышка настороженной птицынад нежным выступом у вавилонских векглазные яблоки под дугами лелеют,две стайки птиц летят не улетаянад парою белеющих небесминдального прозрачного оттенка,в их центрах теплые моря,два черных солнца из глубин их смотрятсквозь влажно зеленеющий простор,и оба моря изгибают спины,полупрозрачным ходят колесоми говорят на языке дельфиньем,а вы читаете его словарь.……………………………………….Как только облачко на море набежит,густыми непроглядными столбамиресниц — весенний дождь волосянойтебя от мира грустного укроети растворит монетою в морях.Высокая и тонкая грядас прекрасной иудейскою горбинкойи острием-корабликом, ты дышишьи крылья бабочки трепещут под тобой,и плоть твоя просвечивает еле,как розовый и нежный сердоликтуманным вечером пяти тысячелетий.Откройся дышащая сценавсех слов ее, рыданий, поцелуев,тоски ее, улыбок, слепоты,дыхания счастливые покровы,изменчивые, грозные два войска,что вечно маневрируют друг с другом,две вечных недоучки страсти,две ученицы ревности сухой,две школьницы — вот-вот, сейчас заплачут,наказанные, встанут в два угла,толкаются, целуются, сольются,да тут же разбегутся кто куда —потом поймай их, приласкай, погладь,пока никто не видит, как мальчишка, —так две волны столкуются, столкнутсяи — побежали в стороны — играть.Ее лицо — открытая печаль,влечение, сиянье, удивленьераспахнутое улице, ребенкуи чудаку — как приглашенье житьили заплакать безутешно вместе.Ее лицо, как девочка в матроске —была такая легонькая блузка —гюйс треугольником на худеньких лопаткахи белые полосочки летят.Ее лицо, как факел незажженный,к которому так страшно поднестисухие губы, только карий глазеще чуть-чуть на волосок приблизить.Ее лицо, как озерцо в тумане,в котором тихо лебеди плывут,и розовые странные созданья —фламинго — изгибают шеив египетском иль греческом дворце,в цветущей недоступной Галиллее.Ее лицо — беспомощный ягненок,так остренькие звонкие копытцасвои перебирает, спотыкаясь,по улицам стучит, где тьма народу,что боязно и страшно за него —а вдруг его толпа затопчет…Ее лицо — невиданная птица,внесенная в единственную книгу,которую читаю я и Бог,оно сквозит через страницы,мерцает, как дрожащая звезда,то затуманиваясь, то возникаяв зерне зернаи в сердцевине сердца,в луне Луныи солнце Солнца.

12 февр. 1984

x x x

Бесцветных мотыльков ночных,мохноголовых бабочек полночных,шуршащих в притолках дверных,на балках и панелях потолочных,внезапно возникающих извнеза стеклами, сюда потом проникших,отшелестевших шубками в луне,теперь повисшей на ветвях поникших,покинувших ее на небесах,общупанных их крылышек касаньем,в ее пыльце на загнутых усах,в парящем неуклонном угасаньи,между домов и влажных скатов крыш,когда уже все фонари потухли,когда машин, шагов не слышно, лишьзвенит тихонько лампочка на кухне,когда весь мир, укутан мглою, спит,включая черный след луны, весь стынет,кордебалет порхающих сильфид,штурмующих стеклянную твердыню —похож на дни твои, подобье дней,живое кружево — до полного отпада,сцепясь в одушевленный сонм теней,штурмует неподвижную преграду.Секундный выключателя щелчок —бестрепетной руки движеньеокрасит красным лампочки зрачоки успокоит их одушевленье,забрезжит слепо небо из окна,отчеркнутое резкими угламисоседних крыш и воздуха волнаплеснет в дома знобящими крылами.

22 июня 84

ОДА

Выдох вянет у рта.Вся урлаот меня отошла.За окном кумачевая реет кистана старинном и милом мне доме.Одинокий субъект жрет портвейн из горла,ибо нет утешения кроме.Пересохшие патлы осенних деревза окном распадаются на составныеклочья,ибо ветер терзает их, озверев,и честныепрохожие сочноматом греют друг друга, душевно прозрев.Сколько летпротяну еще я на Малом Каретномпод урчащий победноблиз меня в трех кастрюлях обед?Это вечный кортеж мимо двери моейв тот таинственный мир,где цветет сельдерей.Там порхает инжир.Там народный кумирс голубого экранаобъявляет соседям наличье канканачто плясуньи с Урала в Москву завезли.Суп дымится, и попки девчачьи вдали,так как нетути крупного плана.Поутихли оркестры,но приблизился гомон толпы,переулок наполнился людом,в утвержденном реестредля вечерней пальбыпредназначено крупное место —здесь поздней запиздюлят полнеба салютом.Космонавты с орбиты отстукали текст.Солнце взлезло на крыши.Продают в бакалеях и булочных кекс,и в аллеяхна скамейках кишит бюстатых невести мордатых парнишек.То и славно, что праздник —всенародный крутой выходной.На камодехвостик нюхает слонику слоник.Сочлененные пастирупоров заливаются песней одной,сочетающей всех сочетанием вродеджин-тоник.Воспоем этот день воспаленной губой —состругаем, бояре, под праздники одуне в прибыток себе,но токмо мечтой голубой,так Неглинка в трубепод нелегкой московской землейв океан и на волю несет свою пленную воду.

20 окт. 84

ВОСПРИЯТИЕ ВЕСНЫ

x x x
На тротуарах, чистых как невесты,среди любителей-собаководов,детей плетущихся из школы,встречаю я приход весны,всё время небо ощущая над собой,как будто возвращённое из ссылки.Читаю… и глазам не верю —да нет же, точно, вон какая надпись,глядите сами: ГОЛОВНОЙ ЗАВОД.Там неуклонно движется конвеер,и головы, и головы плывут,и кто-то им прикручивает уши,привинчивает бородавки,лекалом меряет косые скулы,лопаточкой ровняет крылья носаи кто-то прорезает рты;занесена рука и ставит штамп на темя —чернильный треугольник ОТК,а после шёлковою ниткой пришиваетвесёлые блестящие глаза.Куда ни двинешься — глядят из подворотенхранящие убитый снег дворы.Домишки смотрят точно с перепоя —помятые и грязные ужасно,и каждому течёт за воротник.Вот-вот они, болезные, очнулисьи окнами блуждающими водят,как будто потерялись здесь и надоим срочно отправляться на вокзал.Звоню приятелю, узнав мой голос,он спрашивает — Как? Ты в Горьком? —И я не знаю, что ему ответить,что, собственно, имеет он в виду:в подпитьи ли, обмане, заблужденьи,весельи, я не знаю, право,но в чём-то «горьком» явно нахожусь(а детям тут охота крикнуть «сладкий»,противно детям «горький» говорить).Разглядываю лица и одежду:знакомых нет (и не было быть может)и надо жизнь здесь начинать с нуля,как набирают телефон бесплатный:— Алло! Пожар! Милиция! Больница…Или: «Прошу вас, назовите номер.Здесь жил когда-то старый мой приятель.Его зовут…» и назову его.А мне ответят: «Нет такого». Ишь ты!Как любят «нет такого» говорить.Да разве я кого-то переспорю?Вот я в витрине скромно отражаюсь.Вот в трубку телефонную дышу.А всё ж, желаете до правды докопаться?Могу вам адрес тут же обозначить:там есть стеллаж, как постамент, из стали,под изваяньем юности бумажным,взгляните сами — кто стоит на «А»?А здесь я прохожу под тыщей окон,дымлю своей двадцатой папиросой,блаженно забывая о зиме.

20 марта 85

x x x
Ночь приходит, онав шубке из черных кошек.Черствая в небе луна —в восьмикопеечный коржикв школьном буфете, давно,со стаканом мутного чая,липа скребет окно,двор — метелка Бабая.Два раздолбая растут,сокрушая казенную мебель.Как облака плывутмедленно в синем небе…Между паркетин инебосводом витаем,пьем из Кастальской струии сигареты стреляем.Нас из пиратских шхунвынул времени вектор.Мост не взорвали, — лгуноказался директор.Сдержишь шаги свои,узрев за чьей-то спиноюмрамор лестницы ислужащих «Метростроя». *

*здание горьковской школы № 49 было отобрано под «Метрострой»

x x x
Затеряться в толпе незаметных людей с восторгом,затереться в трамвайную прозу c cорванным горлом,передавать нагретый пятак на билетик,занимать сидячее место в транспортном кордебалете.Причёсывать волосы по утрам, исчезая из зеркала, узкой расчёской,не останавливаться, проходя, у газетных киосков,забывая ночь на свету — обрывки ночного бреда,вечно дымя на ходу недокуренной сигаретой.Видеть как лёд плывёт по гладкой воде в апреле,подталкиваемый вперёд солнечною форелью,греметь опавшей листвой, просыпающимся бульваром,ощущая над головой небо, ставшее старым.Видеть в чёрных деревьях графику собственных мыслей,замечать одиноких женщин, усвоивших несколько истин,до которых других доводит отчаянный возраст,увидев N, — удержать естественный возглас.Ходить по правой стороне одной и той же улицы годами,встречать одни и те же лица над торопливыми шагами,каждое утро за тысячей спин вбегать на уползающий эскалатор,мимо блузок и шуб, вот ещё один падает в мраморную прохладу,мимо шоколадных панелей и теплящихся лампионов,мимо таких же, как ты — призёров и чемпионов,под баритон или альт ошеломительных правил,мимо миллионов лиц — миллионов стёршихся фотографий.Ждать поезда — нарастающий звук — вас уносит поезд,ждать вечера, ночи, утра, лета, не беспокоясь,что они никогда не придут — для тебя исчезнетвесь этот мир возносящих и опускающих лестниц.Новые двери, вещи, лица, глаза, объятья,новые президенты, слова, войны, платья,новые зимы, песенки, дети, тарифы,новые календари, грачи, ёлки, цифры…Я устаю от своего лица, от своей походки,я отличаю в толпе, кто мои одногодки,я видел девочку из нашего класса, теперь — певицав шикарном ресторане, куда вечером не пробиться.Как блестят у неё глаза над рукой с микрофоном,она поёт не одна — на другой — такое же платье с серебристым шиффоном,очень белые плечи у обеих певиц, очень стройные спинки,но не надо приближаться — не увеличивать лиц — пусть не меркнут картинки.Пусть мигают цветные лампочки и высокий голосзаполняет притихшую залу от потолка до пола,пусть его вожделенно слышат опоздавшие «гости», давая швейцарусколько положено — с одного, сколько положено — с пары.По часам, по кругу вечно бегущие стрелки,вечно застывшие, вечно замершие на делениях мелких,маленькие шажки, маленькие остановки жизнив бесконечно привязанной к тебе отчизне.День и ночь чередуются, как карты в пасьянсе,меняются местами, как пара на киносеансе,чтобы увидеть вдвоём звучащее как далёкая арфаза головами передних рядов завораживающее ЗАВТРА.