Апология
вернуться

Алейник Александр
Шрифт:

апр. 94

ПОРТ

В. Гандельсману

Как зябнущий воздух был нужен, был жалок,заужен в недужных портовых кварталах,он жался под тонны бетона, к каркасамскрежещущих кранов, к железу без мяса.Там пахло подвалом и кислой водою,там ночь голодала, питаясь слюдою.Горели софиты и оба буксиракрутили баржу и базарили сипло.Там цепи ржавели, душившие кнехты,к груди сухогруза прижавшись заветной,держа его жестко, короста аж слезлас шпангоута бурого, с трубок железа.Я видел все это из чрева трамвая,он бег замедлял здесь, потом, наддавая,взбирался на спину дрожавшего мостаи порт раскрывался, как ржавая роза.Я помню, как свет проходил осторожно,прикованный к ветру, как к тачке острожнойтоской пробужденья в пейзажах унылых,у ртутной воды на мазутных стропилах.Как там поднимаются лица с подушекза окнами в локонах тюлевых кружев,и как там не хочется из одеялавысовывать руки, вставать, жить сначала.

апр. 94

x x x

Смерть не имеет значенья. Клейкая крышка черна.Ходишь по вечерам к ней в заочную школу,парта другими старательно иссечена —так высекали на стеллах глаголы.Жизнь не имеет значенья. Это то что забыл,несколько правил простых досконально усвоив,и расточив на урок ученический пыл —что от нее — принимаешь спокойно.Если значенье чему-то еще придавать —пусть это будут слова, слова на бумаге,те что мерещатся утром неясно, едва,в кровь проникая потом из воздуха, света и влаги.

19 июня 94

x x x

Когда разговоры скелетов зеленой луной зажжены —полночная кислая плесень цветет на железе и окнах,а лампы клубятся на лапах отцеженной тишиныколбами слепоты на чистом щелканье тока,я слышу мышиный почти, стеснительный, парусный скрипполок библиотек, книжек в обложках покойных,всей теснотою своей сжавших осмысленный вскрикв щелоком вымытых добела целлюлозных пеленах.Но из щелей дверных, но из скважин замковпьются эфиром ручьи непрозрачного существованья,— Кто там? — там ничьи тихоходы смертельных стиховстадом косматым бредут к водопою страданья.

19 июня 94

x x x

Не разобраться в дневных очертаньях,я повернул в сторону лета:птица с паузами читает«Книгу Псалмов» и качает ветку.Странно, что в гору идет дорога,а подниматься по ней все легче,странно, что тишь, не шурша осокой,красной насечкой штрихует плечи.Странно, что сон этот непрерывен,он переходит в ночь, как в веру,и зажигаются в небе рыбинхорды, трогающие Венеру.

21 июня 94

x x x

Будет полдень, будет много солнца,будет только абрис облаковпробегать по небу сосенсонных выше шелушащихся стволов.Дальше я увижу на тропинкебабочек ковровый магазин,медленно бредущие пылинкив ярусный Ерусалим разинь.Поднимая к небесам запястья,я туда их мигом донесув воздухе исполненном участьядаже к насекомым на весу.Пусть хвоя усохшая устелетпересыпанный, процеженный песок,мураши в нем справят новоселье……с тиканьем невидимых часовжизнь моя опять соединитсядетскими сандальями шурша,вслушиваясь в звяканье синицымаленькой, пугливой как душа.

3 июля 94

x x x

Сухая кровь метафоры.Предметы оставляют хвост кометы.Движенья суетливых птиц у лиц.Смерть фосфорна и ждет, как Пенелопа,тебя, мой хитроумнейший Улисс,пока ты перебьешь всех женихов(так в эпосе) и в жизни точно так же.

5 июля 94

БАБОЧКА

«Искусство всегда движется против солнца».

В. Набоков
I
Из жизни бабочек и сумерек —печали скрещенных орудий,звучащих непрерывным зуммером —Набоковым ветвей упругих,выпархивает мягко прошлоеи крылышками помавая,ощупывает время рожкамитроллейбуса, сачком трамвая.Всего за восемьдесят выстреловв минуту — продадут билетикк такому будущему чистому,что надобны ему лишь дети,сияющему белой лестницей —за жестью крыш оно мелькает —и жестом невозможно медленнымзакручивает кровь в спирали.

5 июля 94

II
Сухой походкой эмигрантской,с сачком альпийским на плече,вдруг появляется из транса,из прошлого в параличе,из грусти ртутного миманса,писатель сумрачного вида,на нем профессорский пиджак —такой весь в елочку, из твида,и бабочка в его рукахбьет крылышками, как обида.Из черно-белой кинолентысочится привкус кровяной,оставьте ваши сантименты —не детство ль наше им винойи памяти больной моменты?А расправилки, а булавки,эфирный сладкий аромат,латынь, чьи черненькие лапкизащемят пятнышки стигматраспятых или смятых в давке?Он входит в дивный лабиринт —в его беспамятные звенья,как заскорузлый, бурый бинтон отрывает от забвеньяживой, кровящий жизни вид.