Я продолжал наступать на них.

— Я — не ваш. Теперь вы можете уходить.

Они определенно полагали, что я ошибаюсь, что я как раз их, что они видели в меню отведенную мне строчку, и не желали отступать, наоборот, напирали на меня.

Аннамария цитировала Шекспира: «Добродетель смела, а чистота бесстрашна».

— Я знаю, что вы только такими кажетесь, — сказал я койотам, — и я вас не боюсь, кем бы вы ни были.

Конечно, я лгал, но эта лживая фраза ничем не отличалась от других, которыми я потчевал чифа Хосса Шэкетта и его приспешников.

Один койот ухватил левую штанину моих джинсов, дернул.

— Теперь вы можете уходить, — повторил я строго, но спокойно, без дрожи в голосе, подражая Аннамарии.

Другой койот вцепился в правую штанину. Третий попробовал на зуб левую кроссовку.

Рычали они все агрессивнее.

Из тумана, разделяя мохнатые ряды, появился еще один койот, более высокий, с широкой грудью и большой головой.

Койоты общаются, особенно на охоте, посредством движений гибких и подвижных ушей, местоположением хвоста, используя другие части тела.

И пока вожак стаи шел ко мне, остальные койоты в точности повторяли перемещения его ушей и хвоста, словно он готовил их к атаке.

Я не остановился.

Хотя я озвучил все слова, которые произнесла в зеленой зоне Аннамария, ее рядом со мной не было, и по всему выходило, что этот фактор станет решающим в превращении койотов побежденных, убегающих, поджав хвост, в койотов победителей, вгрызающихся в мою шею.

Не так уж и давно, в Кирпичном районе, глубоко внутри меня тихий голос подсказал: «Прячься», когда из-за угла появился грузовик, принадлежащий Портовому департаменту. Теперь тот же голос произнес в голове другое слово: «Колокол».

Конечно же, они никак не могли отреагировать на этот серебряный колокольчик размером с наперсток, такой маленький, такой далекий от мира койотов, да еще и тусклый, совершенно неприметный в темноте.

Тем не менее, когда я вытащил его из-под футболки и положил на синеву свитера, в отличие от первых двух, без единого слова, вышитого на груди, взгляд вожака устремился к колокольчику, как и взгляды остальных.

— Остальной мир ваш… — повторил я, — но не это место в настоящий момент.

Вожак по-прежнему приближался, но некоторые койоты попятились от меня.

Приободренный, я обратился непосредственно к вожаку, скрестив с ним взгляд.

— Теперь вы можете уходить.

Он не отвел глаза, но остановился.

— Теперь вы можете уходить, — настаивал я, надвигаясь на него, смело и без страха, как и советовал Шекспир, хотя уже не мог похвастаться добротой и чистотой в той мере, как мне бы того хотелось. — Давайте, — гнул я свое, одной рукой прикоснувшись к колокольчику на груди. — Уходите.

В какой-то момент глаза вожака вроде бы сверкнули яростью, хотя звери не способны на ярость, это чувство, как и зависть, человек оставляет за собой.

Но тут же глаза вожака затуманились, в них уже читалось замешательство. Он поднял голову, оглядел быстро редеющие ряды своего войска. Похоже, не понимал, как сюда попал, как оказался в столь поздний час в этом незнакомом месте.

И когда он вновь посмотрел на меня, я уже знал, что он именно тот, кого я и видел перед собой, прекрасное творение природы, и ничего больше. А что-то темное, если и оно и было, уже покинуло его разум.

— Иди, — мягко приказал я, — возвращайся домой.

И скорее кузен собаки, а не волка, вожак попятился, развернулся и принялся искать тропу, которая вела домой.

Через четверть минуты туман скрыл все желтые глаза. Полностью растворился в нем и запах мускуса.

Я без помех прошел к «Мерседесу» и уехал.

На углу Мемориал-Парк-авеню и Хайклифф-драйв стоял контейнер, в который Армия спасения собирала ненужную одежду. Ее полагалось класть во вращающийся ящик, из которого, если его повернуть, она попадала в закрытый на замок контейнер.

Когда я попытался достать сумку из багажника, мне показалось, что она стала тяжелее самого автомобиля. Но внезапно я понял, что многократно возросший вес сумки сродни появлявшимся из тумана койотам, свету и звуку, источник которых находился под решеткой ливневой канализации, украшенной стилизованной молнией, и, скорее всего, их нужно ассоциировать с фантомом, который сидел на качелях, установленных на крыльце.

— Двадцать фунтов, — твердо заявил я. — Не больше двадцати фунтов. Хватит с меня. В эту ночь хватит.