— Сэр, как-нибудь я выпутаюсь, — пообещал я ему.

На его лице читалось сомнение, но он вроде бы согласился слушать и дальше.

Обстоятельства его появления на свет были семейной легендой, поэтому он и так знал, о чем я говорю.

— Врач использовал щипцы, и использовал не очень умело. Порвал вам ухо, щеку и шею, проткнул барабанную перепонку. А когда достал вас из матери, вы не дышали.

Бабушка взяла младенца у врача, побежала к раковине, сунула под струю холодной воды и держала под ней, пока он не закричал.

— Доктор, скорее всего, признал бы вас мертворожденным. Вы вошли в этот мир в борьбе, сэр, и с того самого момента уже не переставали бороться до самой смерти.

Я посмотрел на часы. За пять минут предстояло сделать многое, и от моего успеха или неуспеха зависела судьба мистера Синатры и моя жизнь.

Поскольку его родители работали, а мать еще и принимала активное участие в деятельности местного отделения демократической партии, юным Фрэнком никто не занимался. С шести лет ему частенько приходилось самому готовить обед, а иногда есть что придется, если мать в силу занятости забывала зайти в магазин за продуктами.

Одинокий, чуть ли не отчаявшийся, он мотался по домам родственников и друзей. Люди говорили, что не знают второго такого тихого мальчика. Он сидел в углу, слушал взрослых, и его это полностью устраивало.

— В подростковом возрасте мать опять вошла в вашу жизнь. Всегда что-то требовала. Устанавливала высокие стандарты и отличалась властным характером.

Она не верила в его шансы сделать карьеру на сцене, успехи Фрэнка не убедили ее, даже когда он стал самым знаменитым певцом мира.

— Но, сэр, вы — не Элвис. Вы задержались здесь не потому, что не хотите увидеться с матерью в последующем мире.

Лицо Синатры стало воинственным, словно, призрак или нет, он собрался врезать мне за мысль о том, что он задерживается в этом мире из-за своей любимой матери.

— Ваша мать могла раздражать, придираться, давить… но она вас любила. Вероятно, вы понимали, что ваша способность постоять за себя обусловлена тем желанием не уступать в спорах с ней.

Мистер Синатра посмотрел на дверь, рукой показал: надо торопиться.

— Сэр, если уж мне предстоит умереть здесь этим вечером, по крайней мере я попытаюсь помочь вам уйти из этого мира до того, как покину его сам.

И это намерение действительно являлось мотивом нашего откровенного разговора. Был, правда, и другой мотив.

Хотя железная воля Долли часто приводила к спорам с сыном, мистер Синатра уважал мать и заботился о ней. В отличие от матери Элвиса, Долли прожила долго. Умерла, когда Председателю исполнился шестьдесят один год, и их взаимоотношения не вызывали у него неприятных эмоций.

Он обожал и своего отца, Марти, который умер на восемь лет раньше Долли. Если на то пошло, мне представлялось, что глубокая любовь к отцу заставит мистера Синатру ринуться в следующий мир.

— Не сочтите за оскорбление, сэр, но иногда вы вели себя ужасно, действовали сгоряча, даже со злобы. Но я прочитал о вас достаточно много книг и знаю, что эти недостатки компенсировались верностью и щедростью.

Заболевшие или попавшие в полосу неудач друзья всегда получали его поддержку, и не только деньгами. Он неделями мог звонить каждый день, чтобы подбодрить, поднять настроение. Мог щедрым даром круто изменить жизнь достойного человека.

Он никогда не говорил о своих добрых делах и смущался, когда друзья говорили о том, что он сделал. Многие из этих историй стали достоянием общественности лишь после его смерти. И количество их впечатляло.

— Что бы ни ждало за пределами этого мира, вам нечего бояться. Но вы боитесь, и, думаю, я знаю почему.

Предположение, что он чего-то боится, вызвало у мистера Синатры понятное раздражение.

Полностью отдавая себе отчет, что до возвращения остается все меньше времени, я продолжил:

— Вы чуть не умерли при рождении. Жили в неблагополучном районе, вас обзывали итальяшкой. Возвращаясь домой из школы, вам приходилось драться. Вы всегда боролись за то, что хотели получить. Но, сэр, вы добились всего — денег, славы, признания, превзошли достижения любого другого певца. И теперь вас держит в этом мире исключительно гордость.

Мое заявление усилило раздражение мистера Синатры. Всем своим видом он, казалось, спрашивал: «А что плохого в гордости?»