Я попытался не выпустить пса из двора, но он слишком разыгрался, чтобы остаться взаперти. Однако, оказавшись на улице, не убежал в ночь, а держался поблизости, будто хотел увидеть, какую еще игру я смогу ему предложить.

На юге световые мечи рассекали туман, разыскивая меня. Мы с собакой двинулись на север.

Мир залили универсальным растворителем, в котором исчезли плоды человеческого труда и творения природы.

От домов остались бесформенные контуры. Заборы отделяли ничто от ничего, да и сами размывались буквально в нескольких шагах.

Фрагменты деревьев то появлялись, то исчезали из виду, будто их несло белым потоком. Рядом с тротуаром возникали прогалины серой травы.

Какое-то время мы с собакой бежали, несколько раз меняли направление, наконец перешли на шаг, бредя из ниоткуда в никуда, окруженные непроницаемой белизной.

В какой-то момент я вдруг понял, что имею дело с чем-то большим, чем просто погодный феномен. Недвижность тумана, идущий от него холод не могли быть только следствием сложившихся атмосферных условий. Я начал подозревать, а потом уверовал в то, что туман, окутавший в эту ночь Магик-Бич, — предзнаменование, символическая весть о грядущих событиях.

Мы с собакой шли по стране грез, где клубился дым давно погасших пожарищ, и дым этот не мог иметь никакого запаха в мире, полностью лишенном как вони, так и ароматов.

Воздух застыл, потому что ветры умерли и более не могли дуть. Тишина стояла такая, будто весь мир обратился в большой холодный камень, планетарная кора остыла, не бежали реки, исчезли приливы и отливы, более не существовало часов, потому что не осталось времени, которое требовалось измерять.

Когда мы с собакой остановились и замерли, белое ничто охватило нас, более не нарушаемое нашим движением, и мостовая начала исчезать из-под моих ног и из-под лап ретривера.

И такой ужас поднялся во мне, что я шумно и с облегчением выдохнул, когда внезапно шевельнувшийся хвост пса вырвал из тумана пятачок черного асфальта.

Но уже мгновением позже я почувствовал, что вошел в Долину смерти и даже куда-то дальше, в совершеннейшую пустоту, не содержащую ни единого атома этого мира, где не осталось никаких воспоминаний ни о природе, ни о созданных человеком вещах, и само это место уже не было местом, а только состоянием. Здесь не существовало надежды на прошлое и надежды на будущее, надежды на мир, каким он был, и надежды на мир, каким он мог бы стать.

Предчувствие дурного возникло не у меня в голове, нет, просто я шел сквозь ночь, которая являла собой предчувствие дурного. Черное — сочетание всех цветов, а белое — отсутствие цвета вообще.

Этот туман предвещал исчезновение уже несуществующего, вакуум в вакууме, конец истории вслед за абсолютным уничтожением.

Надвигалось так много смертей, что мог прийти и конец самой смерти, погибло бы все живое, никто не сумел бы избежать общей участи. Ужас, который на мгновение был сметен хвостом ретривера, вернулся и более не желал уходить.

Какое-то время я полностью отдавал себе отчет в том, что иду из ниоткуда в никуда, мой разум превратился в глубокий колодец, со дна которого я пытался кричать. Но, как и задержавшиеся в этом мире мертвые, которые приходили ко мне за помощью, не мог издать ни звука.

Оставалось только одно — безмолвно молиться, и я молился, просил о том, чтобы дорога эта привела меня в рай, место, где я вновь увидел бы и ощутил форму, цвет, запахи и звуки, в убежище от этой ужасной белой пустоты, в рай, в котором я сумел бы подавить ужас и вновь начал думать.

Из аморфных облаков смутно проступили прутья металлического забора. Я уже поднимался по ступеням, хотя не видел их.

Потом нашел тяжелую дверь, распахнул ее, но даже после того, как переступил порог и попал в мир света и тени (ретривер по-прежнему шел рядом), даже после того, как отсек предвещающий дурное туман, я не сразу понял, что это за убежище, куда привели меня Провидение и собака.

После того как белизна притупила все чувства, запахи полироли и свечного воска показались мне такими резкими, что на глазах выступили слезы.

Через комнату с низким потолком, со стенами, обшитыми деревянными панелями, я прошел в более просторное, лучше освещенное помещение, и только тут до меня дошло, что из нартекса я попал в неф церкви.

Рядом со мной тяжело дышал ретривер, от жажды и озабоченности, а возможно, и от первого, и от второго.

Боковые проходы мягко светились, но центральный лежал в тени, и по нему я направился к ограждению алтарной части.

И хотя я собирался посидеть на скамье первого ряда, пока не успокоятся закрутившиеся в тугую спираль нервы, опустился на пол: собака нуждалась в почесывании живота. Ретривер заработал всю любовь, которую я мог дать ему в моем нынешнем состоянии ума и души.