После трех бокалов хозяйка дома окончательно опьянела, даже не догадываясь об этом. Служанки, без сомнения, поняли бы, но она отослала их, рассчитывая всласть поболтать с человеком, прекрасно понимающим, что такое груз мелких, незаметных постороннему глазу домашних проблем. Они с Маркусом только что прикончили целый кувшин чего-то гораздо более кислого и крепкого, чем вино. Мария говорила как заведенная, не уставая удивляться тому, что такой представительный мужчина проявляет искренний интерес к ее жалкой жизни. В качестве благодарности она предложила ему все свои личные драгоценности. Маркус, бессчетно поблагодарив ее, согласился взять лишь кольцо с ониксом, которое сам же преподнес ей прежде.

Она повела его сначала на крышу, где, щурясь от ослепительно ярких лучей заходящего солнца, показала более чем скромные виноградники и фруктовые сады («У нас самые лучшие вишни и персики, сударь, потому что мы правильно подрезаем деревья»), а потом в подвал. Там они вместе осмотрели вина и несколько кувшинов прихватили с собой, чтобы гость мог удовлетворить свое желание попробовать образцы местных вин. Беседа перескакивала с одной темы на другую: они обсудили, какие типы слуг нравятся им меньше или больше, обменялись советами по поводу ведения учета, и Маркус подогрел ее интерес, обнаружив недюжинные познания в изготовлении кудели. Язык у Марии развязывался все больше и больше. В конце концов, уже после наступления темноты, Маркус сумел снова увести ее в маленький, обшитый деревом зал и вернуть разговор в русло обсуждения семейных проблем.

Он терпеливо выслушал бесчисленные, совершенно заурядные истории о том, какими милыми, смышлеными и послушными детьми были Линор и Виллем, насколько Линор во всех отношениях всегда превосходила свою скромную мать, хотя и унаследовала ее единственную привлекательную черту — яркие зеленые глаза. Поворачивая разговор то так, то эдак, Маркус попытался вынудить ее рассказать не только о хороших сторонах своих детей, однако Мария не поняла его намеков. В конце концов, разочарованный, но с улыбкой, словно приклеенной к лицу, он спросил напрямую:

— Но конечно, ваши ангелочки иногда и шалили?

Она на мгновение задумалась, а потом ответила с пьяной театральностью:

— Ах, нуда… был случай, когда они повели себя своевольно… точнее говоря, Линор.

И замолчала. Пытаясь не выказывать особой заинтересованности, он кивком попросил ее продолжать.

— Они были еще совсем маленькие… ей меньше десяти, ему чуть больше.

Да, пожалуй, брат и сестра тогда и впрямь были совсем юные; какой бы грех они в то время ни совершили, его можно списать как детскую шалость. И все же Маркус решил, что следует выслушать хотя бы это, если больше Мария не в состоянии ничего предложить.

— Все произошло, когда умирал его величество император… старый, не мой будущий зять. Виллем рассказывал вам, как получилось, что мы потеряли все земли?

— Да, кое-что, — ответил Маркус. — Но без подробностей. Буду очень признателен, если вы изложите мне их.

Рассеянное внимание вдовы привлекло что-то в углу комнаты.

— Ах, эту тарелку надо сменить, — пробормотала она. — Один момент.

Мария позвала старого слугу, и тот принес из угла маленькую тарелку с чем-то похожим на тошнотворный сироп, усеянный мертвыми мухами. Унося ее с собой, старик без единого слова вышел, бросив на Маркуса любопытный взгляд.

— Прошу прощения, сударь. Это смесь молока и желчи зайца, страшно ядовитая для мух — в этом году их так много расплодилось. Почти как комаров.

Маркус с трудом сумел скрыть отвращение.

— Мы в замке используем листья ольхи. Они выглядят, мне кажется, не так… противно.

Мария просияла.

— Прекрасная идея! Обязательно попробую. Свежие или сушеные? Листья ольхи, надо же! Мне это нравится.

— Вы рассказывали о вашем семейном поместье…

— А-а, да. Подробности… это все слишком сложно и скучно. Истина в том, сударь, что нас обокрали. У нас были прекрасные земли, полученные прямо от императора: город Доль принадлежал нам, и тамошняя крепость. В часовне этого форта я и венчалась, знаете ли. И все эти соляные шахты на юге, и две серебряные, и одна медная. И кроме того, половина земель отсюда до Безансона принадлежали моему мужу по праву рождения, не как бенефиция. [10] Ну, может, не половина, а треть. Мой благородный муж — а он был, только вообразите, даже красивее, чем мой сын, — погиб в расцвете сил, защищая границы империи. Потрясенная его смертью, я доверилась тому, кому доверять не следовало, и внезапно мы лишились всего. Каким-то образом все отошло графу — не только то, что муж получил как бенефицию, но вообще все.

«Господи боже, — подумал Маркус. — „Граф“ — это, конечно, Альфонс Бургундский. Неудивительно, что Виллем так отреагировал при встрече с ним в тот первый вечер в Кенигсбурге».

— Ну, дети подрастали, я не хотела, чтобы они чувствовали себя обманутыми, и не рассказывала им, что мы потеряли. Просто учила их ценить то, что у нас есть. Так было безопаснее… вы слышали, что такое правосудие тут у нас, в приграничье? Все могло кончиться гораздо хуже. Я хотела, чтобы они уцелели, а для этого нужно было держать их в неведении. Однако некоторые люди низшего звания не умеют держать язык за зубами, если за ними не приглядывать, или просто понятия не имеют об осторожности, и одним из этих людей был наш бывший управляющий Жиан. Он верно служил моему мужу и не мог смириться с тем, как с нами обошлись. Он руководствовался самыми лучшими соображениями, но это было неблагоразумно. Он — или, может, это была его жена или кто-то из детей — самостоятельно принял решение тайно увидеться с моими детьми и рассказать им всю правду. Граф, в смысле Альфонс, издал документ, согласно которому наша земля не просто перешла под его регентство, как это приличествует сеньору по отношению к такому осиротевшему наследнику, как Виллем. Он забрал себе наши поместья полностью и навсегда.

Она вздохнула и впала в угрюмое молчание. Маркус тоже не произносил ни слова, дожидаясь развязки. Он уважал Виллема, несмотря на неприятности, которые тот невольно навлек на него, и на какое-то время, слушая рассказ, даже позабыл о собственных бедах.

— Ну, не знаю, что уж там произошло в головке Линор, она всегда была такой послушной девочкой. Помните, десять лет назад старый император Конрад оказал Бургундии великую честь, приехав сюда умирать? Он заболел и скончался в Орикуре, в доме графа, своего брата. Линор вбила себе в голову, что она должна отправиться в Орикур, добиться встречи с его величеством и рассказать ему, что Альфонс присвоил наши владения. Я запретила ей и думать об этом, но она, глупое дитя, сбежала из дома! Уверена, к этому приложил руку кто-то из детей Жиана, сама бы она до такого никогда не додумалась. Виллем воспитывался в доме моего благословенно го брата, я была в истерике и послала к нему за помощью, хотя он и сам тогда был всего лишь мальчик — Виллем, я имею в виду, не мой брат, у которого к тому времени уже было двое своих сыновей, и тем не менее он даровал нам это поместье, чтобы было на что жить, да благословит Бог его душу. Его доброта живет и в сыне, Эрике, хотя и не в той мере, мне кажется.