Дом заскрипел, заскрежетал, сваи оторвались от земли по одной, вытягивая сухие корни, будто куриные лапы. Несколько раз переступив, жуткая конструкция развернулась на сто восемьдесят градусов и со стоном опустилась, снова запуская корни глубоко в землю. Даня подошла вплотную к дому, задрала голову вверх. Высота в пару метров, но она справится. Яга присела и, оттолкнувшись от земли, очутилась возле дубовой двери. Она распахнула ее и вопросительно оглянулась на Дубравко.

— Ты идешь?

Он тряхнул головой, рассеяно улыбнулся и всего одним прыжком оказался рядом с ней, преодолев расстояние втрое большее, чем она.

— Ой, ой! Посмотрите, какой ловкий и сильный. — Забубнила Яга, скрывая скользнувшее восхищение. Она наблюдала, как он, в два раза согнувшись, прошел внутрь. Девушка подождала Кота и только потом закрыла дверь. Изба снова застонала, зашевелилась и стала поворачиваться.

— Она встает на место. — На всякий случай прокомментировала Даня.

— Я так и понял.

Дубравко обошел единственную комнату вдоль и поперек. Запах смерти уже не казался настолько резким, нос почти адаптировался. Половину пространства занимала беленая печь. Возле нее стояли две лавки, лежала аккуратная стопка дров, по центру — стол и стулья. Обычная добротная изба, ничего особенного, если не считать пыли и свисающей ото всюду паутины, да разных незнакомых трав и цветов. Хотя все же что-то было не так. Даня достала три свечи и зажгла их, расставляя по небольшому помещению, чтобы осветить. И только тут Дубравко понял.

— А где окна?

Девушка поморщилась.

— Вот поэтому мы тут и не живем поколениями. Работать — работаем. А жить… — Она зябко поежилась.

— Это не ответ.

— Ну… Изба то погребальная. А покойникам окна не предусмотрены. — Она равнодушно пожала плечами. — Оттуда же, кстати, и столбы снизу.

— А… — Протянул парень. — Интересно.

— Сколько времени?

— Десять.

— Рано еще. Давай расскажу что ли о нежити. — Даня устроилась рядом с ним на лавке и задорно улыбнулась.

Два часа спустя Дубравко знал много. Он запоминал каждую мелочь, которая касалась этого вновь открывающегося мира. Волкодлак задавал все новые и новые вопросы, а Яга, казалось, обладала безграничным терпением. Она рассказывала ему сказки, былины, что он за полтора столетия успел позабыть, где-то объясняла, порой посмеивалась.

Потом Даня прошептала над его головой наговор, превращая людским глазам и ушам в филина. И, к удивлению волкодлака, с писком «он идет» то же самое проделала с собой.

— Ага! Вот теперь Баба-Яга!

Перед ним стояла горбатая старуха в тряпье, с волдырями на лице, слишком длинный нос загибался вверх. Старуха, сверкнув Даниными серыми глазами и просипев «грубиян», проковыляла до двери, одна ее нога оказалась абсолютно мертвой и уже окостеневшей. Дубравко привык к мысли, что его тело не совсем неживое, но вид этой ноги, которую хозяйка приволакивала за собой, заставил его поежиться. Тут даже сказки не помогли. За стеной послышался скрип калитки, а затем изба застонала и повернулась.

Даня распахнула дверь и заскрежетала противным басом, как учила когда-то бабушка:

— Русским духом запахло! Кто таков? По что покой мой потревожил?

Яга с замирающим сердцем сквозь туман посмотрела вниз. Перед избой, вместо добра-молодца, стоял дедок лет шестидесяти в белой майке с надписью «Girls love me» и джинсах. Он диковато оглядывался по сторонам, на плече болталась полупустая спортивная сумка. Клубок голубых шерстяных нитей вырвался из его застывших пальцев и укатился под сваи, растворившись в тумане.

Яга крякнула про себя: «Ниче се молодец!» На всякий случай принюхалась, нет ли наговора на нем, может сглаза, вдруг молодой, да заколдованный, потому и в царство нежити идет. Ни того, ни другого. Вот те на! Просто старик.

— Звать Павлом. Пришел к тебе, узнать, как достать молодильные яблоки.

Даня закатила глаза. Ну, все ясно! Стоило догадаться.

— Заходи. Поговорим. — Старуха скрылась в проеме.

Дубравко почувствовал, что она недовольна и расстроена. Его несколько удивило. Волкодлак мстительно улыбнулся. Пусть этот молодец окажется уродлив, еще лучше глуп. А и то, и другое — совсем хорошо!