–  А ты мало переменилась, няня! все такая же. Право.

–  Как не перемениться, кормилец?.. Совсем стара стала… И глухота-то одолела меня, почитай что уж год - с Петрова дня на правое ухо совсем не слышу, - и ноги-то уж не так ходят… Думала, что господь и не сподобит меня увидеть моего сокола ясного. Боже мой, боже мой!

Няня качала головой и вздыхала.

–  Давно ли, кажется, я носила тебя на руках? а вот уж у тебя и у самого детки.

Бывало, я ем кислую капусту, а ты, голубчик мой, кричишь: "Няня, дай капусты!.." - ей- богу. Ты уж, я думаю, позабыл об этом? А ведь маленький какой был охотник до капусты!.. Кушаешь ли теперь ее, батюшка? Где, я чай. Теперь тебе не до того! Покажи же мне, кормилец мой, барыню-то свою и сынка-то твоего.

–  Изволь, изволь, няня… А что, скучно, я думаю, в деревне?
– спросил, улыбаясь,

Петр Александрыч, обращаясь к управляющему.

Управляющий, стоявший все время в почтительном отдалении от владельца, подбежал к нему, снял картуз и отвечал:

–  Это как кому-с, Петр Александрыч. Я, признательно вам скажу, не заметил, как и время прошло, в постоянных заботах и в попечении о благоустройстве.

–  Я ведь только на время приехал сюда, - заметил Петр Александрыч, - надоело немножко в столице, хотел, знаете, так, проветриться… Эй, Гришка!

–  Чего изволите-с?

–  Дай кучеру… как бишь его зовут… на водку целковый или пять рублей.

–  Не извольте беспокоиться, - сказал управляющий, - я сейчас сам пойду, отдам ему целковый и скажу, чтоб выпил за ваше здоровье.

Управляющий поклонился Петру Александрычу и побежал к седобородому кучеру.

Петр Александрыч обратился к няне:

–  Няня, пойдем же к жене моей!

–  Пойдем, батюшка, пойдем, красное мое солнышко.

–  Ольга Михайловна, рекомендую мою няню. Няня поклонилась в пояс.

–  Дай, матушка, мне ручку твою.

Ольга Михайловна вся вспыхнула, спрятала свою руку и поцеловала старуху.

–  Вот, матушка, какого молодца вынянчила для тебя, - говорила ей няня, - слава богу, меня перерос, красавец мой… Позволь мне, сударыня, теперь твоего сынка понянчить хоть немножко. Прости меня, деревенскую дуру, что я беспокою тебя.

–  Ничего, изволь, няня, - сказала Ольга Михайловна и, взяв сына к себе на руки, передала его старухе.

Старуха была вне себя от радости: она смеялась, и плакала, и целовала дитя, которое, увидев себя на руках незнакомой женщины, вдруг закричало изо всей мочи.

–  Ничего, матушка, ничего, - проговорила няня, качая дитя и приподнимая его, - не беспокойся; уж я знаю, как с детьми обращаться: не первый, слава богу, у меня на руках.

В самом деле, через несколько минут дитя перестало кричать и осталось на руках у торжествовавшей старухи.

–  Пойдемте же теперь к крестьянам, голубчики мои, - сказала Прасковья Павловна, обращаясь к сыну и невестке, - они ожидают вас с хлебом-солью; а там, как водится, пройдем в церковь возблагодарить господа бога за ваше счастливое путешествие, да зайдемте, мои родные, на могилу дядюшки поклониться ему: его, нечего сказать, есть чем помянуть: оставил вам состояние богатейшее…

–  Да, разумеется, - заметил Петр Александрыч.
– Эй, Гришка! пусть карета едет; мы пойдем пешком.

Петр Александрыч подошел к толпе крестьян, ожидавшей его. За ним двинулись все, исключая Филек, Фомок, Дормидошек с их женами и детьми, которые окружили карету своего барина и с диким любопытством рассматривали прибывших из столицы горничную и лакеев.

Петр Александрыч вставил в глаз лорнет и начал осматривать крестьян своих.

Староста подошел к Петру Александрычу с хлебом и солью, низко кланяясь. А за ним также поклонились все крестьяне.

–  Эй, любезнейший!
– закричал Петр Александрыч управляющему, - возьмите-ка у него хлеб.

Староста отдал хлеб управляющему и поклонился барину своему в ноги.

–  Кель табло! Сэ тушан. Не-спа. ма-шер?
– произнес Петр Александрыч.

Засим господа, в сопровождении крестьян и дворовых людей, торжественно отправились к церкви. Управляющий, с открытой головой, шел рядом с Петром

Александрычем. Несколько крестьянских мальчишек и девчонок, с растрепанными волосами льняного цвета, бежали перед господами задом, выпучив на них глаза, - и

Антон, желавший обратить на себя внимание своего нового барина и следовавший тотчас за ним, поймал двух или трех мальчишек за ухо, оттолкнул их в сторону и произнес, нахмурив брови:

–  Прочь вы с дороги, замарашки скверные! Господа изволят идти, а они тут под ногами шмыгают.

Прасковья Павловна, шедшая возле своей невестки, вдруг посмотрела на нее с выражением самой искренней нежности, протянула ей руку и сказала:

–  Так-то, мой ангел Ольга Михайловна!..

Потом, спустя минуты две, опять обратилась к ней: