Управляющий сделал вид, что не слышал этого, ворчанья, и продолжал:

–  Если барин, примерно, спросит вас: "Ну, а довольны ли вы управляющим?", отвечать: "Довольны, батюшка Петр Александрыч, довольны, благодарим тебя, отец наш, за него". Слышите?

–  Слушаем, Назар Яковлич. Крестьяне поклонились управляющему в пояс.

–  Как только покажется вдали пыль и как махальный даст знать о том, что едет, вы сейчас и идите навстречу с хлебом-солью. Андрюха, а кто у тебя махальные-то?

Управляющий обратился к старосте.

–  Кондрашка Лысый, - отвечал староста, - да еще Флегошка, Ермолаев сын.

–  Ладно. Они, кажись, не зеваки?

–  Уж сохрани господи своего барина прозевать, батюшка Назар Яковлич.

Управляющий вынул из кармана серебряные часы величиною с добрую репу, приложил их сначала к уху, потом посмотрел на них.

–  Э-ге! сорок минут девятого. Надо быть, братцы, наготове.

В эту минуту солнце, скрывавшееся за грядою легких облаков, торжественно выглянуло, и блистательные лучи его весело заиграли на клеенчатом картузе управляющего.

–  Кажется, и солнышко-то, - сказал он, значительно улыбаясь, - хочет вместе с нами радоваться и встречать Петра Александрыча.

Управляющий отошел в сторону от толпы крестьян и остановился на берегу немного левее моста. Там черпала воду в ведро девка лет восемнадцати, толстая, дородная и румяная, в новом сарафане.

–  Здравствуй, Настя, - сказал ей управляющий. Глаза его подернулись маслом, и рот образовал гримасу.

Девка, не приподнимаясь, обернулась к нему и отвечала протяжно:

–  Здорово, Назар Яковлич!
– и потом равнодушно продолжала свое занятие.

–  Что-то больно давно тебя не видно, Настя?

Дородная девка зачерпнула два полные ведра воды, положила на плечо коромысло и, казалось, не чувствуя ни малейшей тяжести, поднялась на берег.

–  Право, что-то тебя не видно, Настя?
– продолжал управляющий, подходя к ней, - а?
– Он лукаво улыбнулся.

–  Коли не видно, - отвечала Настя, - а на гумне-то?

–  Да в самом деле! А я вот как только удосужусь после приезда Петра

Александрыча, сейчас же съезжу в город, куплю тебе подвески…

Управляющий хотел еще продолжать разговор с Настей, но сзади его кто-то произнес голосом Стентора:

–  Наше почтение Назару Яковличу.

Перед Назаром Яковличем предстал человек лет пятидесяти пяти, роста исполинского, в длинном сюртуке травяного цвета из деревенского сукна и в широких лазурного цвета кумачных панталонах, с лицом небритым и с грязными руками.

–  А, Наумыч, как, брат, поживаешь?
– спросил его управляющий.

–  Какое наше житье! Как вы, сударь, можете?.. Что детки ваши? супруга?..
– Антон искоса посмотрел на удалявшуюся Настю.

–  Хоть бы вы, Назар Яковлич, - продолжал Антон, - месячины нам прибавили…

Ведь тридцать лет, сударь, служу, что, право! Сами знаете, батюшка, у меня этакая обуза детей, все есть требуют, что с ними будешь делать?

Управляющий несколько нахмурился.

–  Грех сказать, Наумыч; у тебя месячина хорошая; зачем напрасно бога гневить?

Живешь ты спокойно, как у Христа за пазухой; дела никакого нет.

–  Да какая это месячина?
– возразил Антон, наморщивая лоб, - при покойнике я какие, можно сказать, должности не произошел, и буфетчика и камардена… ну, разумеется, перепадала копейка, а теперь откуда возьмешь? По миру идти не приходится.

Хоть бы вы деткам синего суконца на платье пожаловали: совсем, ей-богу, обносились.

–  Хорошо, хорошо, Наумыч.

–  Ну, и за то дай бог вам здоровья!
– Антон вынул из кармана тавлинку и понюхал, приговаривая: - И табачишка-то иной раз не на что купить… А сколько я за свой век барского-то добра сохранил. Вот хоть бы по воскресеньям: у нас обедали и исправник, и заседатель, и все эти, знаете, из города. Шампанское всегда из Москвы выписывали; бывало, кричит: "Антон, шампанского!", а у меня всегда наготове две бутылки - кто получше, ну, тому шампанского, а остальные, думаю себе, и цимлянским довольствуются, да еще губы оближут; не по коню корм, сударь. То, думаю себе, для хороших господ.

Управляющий засмеялся.

–  Оно, конечно, - продолжал Антон, - молодые господа - это совсем не то; а мне, старику, что за дело! Я тридцать лет ихнему дяденьке служил. Да вон анамеднясь заседателя в городе встречаю. ".А! говорит, Антон Наумыч, старый знакомый, здравствуй!" - "Здравствуйте, Федор Иваныч".
– "Что, брат, говорит, худо без старого барина?" - "Гм! разумеется, не то, что бывало, что толковать! Оно, конечно, еще по милости Назара Яковлича живем-таки; что-то будет, как новый барин приедет".
– "Жаль, говорит, старичка, жаль!.." Не прикажете ли, батюшка Назар Яковлич, табачку?