–  Что ты за человек?
– повторил учитель.

–  Ах, батюшки светы!.. да здешний, вот те крест, здешний, долговский, Петра

Александрыча-с… Ихнему дяденьке служил тридцать лет, ей-богу. Меня зовут Антоном.

Спросите у кого угодно: все Антона знают… Ваше высокоблагородие, не погубите…

Дети… жена…

–  Хорошо, я отпущу тебя; но если ты осмелишься кому-нибудь, хоть двухлетнему ребенку, пикнуть о том, что ты видел меня здесь… тогда, брат, - уж пеняй на себя. Я тебя везде найду!

–  Ваше высокоблагородие… ваше высокородие! да что я за злосчастный такой, чтоб стал рассказывать?.. И какая же прибыль из того?.. Я ничего и не видал; вот хоть провалиться сквозь землю, чтоб язык отсохнул у меня, если я…

–  Ну, смотри же!

Учитель выпустил Антона, и Антон без оглядки во всю прыть пустился в деревню.

Через минуту раздался страшный лай… Стая собак кинулась вслед за бежавшим

Антоном…

Ольга Михайловна возвратилась домой к самому чаю.

–  Где это вы были, Ольга Михайловна?
– спросила ее Прасковья Павловна.

–  Я гуляла… - отвечала она.
– Виновата… может быть, я заставила вас дожидаться…

–  Помилуйте, нисколько… Так вы до сих пор гуляли? Прасковья Павловна значительно взглянула на своего сына и на Анеточку, которая разливала чай.

Петр Александрыч молчал, но посматривал на жену искоса. Прасковья Павловна начала бить такт ложечкой по своей чашке…

–  Сегодня был прелестный вечер, - сказала дочь бедных, но благородных родителей… - Вы далеко гуляли, милая Ольга Михайловна?

–  Довольно далеко.

–  Ах, как жаль, - я не знала, что вы идете, - а уж я непременно навязалась бы вам в компаньонки. Обожаю гулять в сумерки!

–  Зачем же навязываться?
– заметила Прасковья Павловна.
– Может статься, Ольге

Михайловне неприятно было бы гулять с тобой; ты, душенька, может, помешала бы ей… мечтать.

Ольга Михайловна ничего не отвечала на это замечание. Минуты две в комнате царствовало безмолвие, нарушаемое только всхрапыванием лакея в передней. Вдруг среди этой тишины послышался отдаленный звон дорожного колокольчика, ближе и ближе, громче и громче…

–  Что это значит?
– вскрикнула Прасковья Павловна.

–  Ах, кто бы это?
– воскликнула дочь бедных, но благородных родителей.

И Петр Александрыч оживился… Он встал с своего кресла и, начиная третий стакан чаю с ромом, сказал:

–  Уж не к нам ли?

Даже у Ольги Михайловны забилось сердце при звуках этого колокольчика.

Но вот уже раздался лошадиный топот, кажется, у самого крыльца; вот колокольчик перестал заливаться, задребезжал и смолк.

Все, кроме Ольги Михайловны, бросились в переднюю.

–  Здесь, братец, Петр Александрыч?
– кричал кто-то на крыльце.
– Дома он?

Этот голос был знаком только Петру Александрычу; Прасковья Павловна с

Анеточкой выбежали из передней.

–  Возьми сальные свечи со стола да принеси поскорей восковые, - сказала

Прасковья Павловна, толкая в спину лакея, - слышишь?

Из передней раздались восклицания.

–  Старый приятель, узнаешь ли меня, мон-шер? '

–  Здравствуй, братец! какими судьбами? откуда?

И Петр Александрыч ввел за руку приехавшего господина, одетого по-дорожному.

Это был давно известный читателям офицер с серебряными эполетами*. * См. повесть "Онагр".

–  Маменька, вот мой хороший петербургский приятель, господин Анисьев.

Слово петербургский подействовало магически на Прасковью Павловну и на ее

Анеточку.

–  Очень приятно иметь честь познакомиться с вами, - произнесла Прасковья

Павловна, поправляя на себе платок, - извините, что вы нас застали по-домашнему, запросто.

–  Помилуйте-с…

Офицер с серебряными эполетами поправлял свой хохол, протирал очки и расшаркивался. Увидев Ольгу Михайловну, он подлетел к ней с поклонами и с комплиментами.

Прасковья Павловна и Анеточка ушли и через несколько минут возвратились переодетые. Последняя навязала сырцовые букли, которыми она. всегда украшала себя в торжественные случаи.

–  Ну, расскажи же, как ты здесь очутился?
– спрашивал Петр Александрыч у офицера, сажая его к чайному столу.

–  Неожиданно, мон-шер, совсем неожиданно. Скоро после твоего отъезда из

Петербурга папенька скончался… старик, знаешь, мон-шер, последнее время все хирел…

–  Боже мои, какое несчастие!
– воскликнула Прасковья Павловна, всплеснув руками.