Вальчак оглянулся. Заключенные мало-помалу их обгоняли. На улицах ни души. В учреждениях с красными официальными табличками у входа пустые окна и распахнутые двери; скорее угадываемая, чем услышанная, тишина говорит о недавнем поспешном бегстве. На рынке — несколько подростков и закрытые лавки. Вальчак искал дорожные указатели на Калиш, Лодзь, Варшаву: сохранились только столбы, таблички вырвали «с мясом».

Откуда-то взялись мальчишки. Словно привлеченные барабанным боем, они бежали или шли, разглядывая людей в арестантской одежде, но держались поодаль. В окнах над лавочками появилось несколько лиц: не удрали, притаились Козеборы. Кальве тоже это заметил.

— Знаешь что… — начал он, и Вальчак сразу понял.

— Разумеется, надо что-то сказать людям.

Толпа в серых выцветших халатах заняла четверть площади рынка. Вальчак и его спутники были в самом конце. Вальчак видел перед собой худые, лысоватые, стриженые затылки. Без бумаг, без денег, без гражданской одежды, оставленные одним палачом на расправу другому. Горстка людей между двумя жерновами фашистских государств. Горстка людей и этот город, как и они, отданный смертельному врагу. Об этом, об этом нужно им сказать. Для того чтобы сбежавшиеся сюда, глазеющие на них мальчишки, эти головы, высовывающиеся из окон, этот человек, застывший в воротах, эти женщины, отважившиеся показаться на тротуаре, не ошиблись, разглядели уже в этот страшный день, быть может, еще далекую, но неизбежную минуту, почувствовали в толпе истощенных, измученных людей силу, которая когда-нибудь поможет им вернуться с победой.

Странный это был митинг. Первые слова Вальчака прозвучали как магическое заклинание и вызвали из затихших домов уже не десяток, а несколько сотен людей. Они слушали его пятиминутную речь, вглядываясь в него, желая уверовать в ту крупицу надежды, которую он в них вселял. А в задних рядах и заключенные и горожане оглядывались по сторонам, оборачивались, смотрели, прислушивались, не приближается ли неведомая опасность с пограничной полосы.

В первую ночь Фридебергу не дала выспаться война, вытащила его под утро из постели зевающего, дрожащего, а во вторую ночь его сон нарушила ставка. Едва только он вздремнул в кабинете на диванчике, измученный бесчисленными делами и обязанностями, как Минейко дернул его за руку.

Содержание телеграммы быстро привело его в чувство: ему надлежит принять командование оперативной группой «Любуш», получить инструкции в штабе резервной армии «Пруссия», доложить исполнение.

В телеграмме не было указано, кому передать командование этапными пунктами, как со вчерашнего дня называлась его работа. Эта неясность предоставляла широкую свободу действий при выполнении приказа. Другой на его месте раздумывал бы несколько часов, а потом запросил бы ставку, сутки ждал бы ответа, опять обнаружил бы какую-то неясность и выторговал бы себе несколько дней.

Иное дело Фридеберг. Ему хватило получаса на то, чтобы разыскать полковника из мобилизационного отдела, теперь старшего по чину, передать ему скорее символически, чем практически, свои обязанности и все полученные им пока еще скупые приказы из их армии, вторые полчаса ушли на то, чтобы раздобыть автомобиль с шофером и бензин, захватить чемоданчик с бельем, бутылку старки, пистолет. Фридеберг уже садился в машину — с ним прощался на крыльце еще не вполне очухавшийся полковник, — когда вспомнил, что каждому командующему полагается иметь своего если не начальника штаба, то по крайней мере начальника оперативного отдела. Своего, то есть такого, который сумеет на лету подхватить любую мысль командующего и который свяжет свою судьбу с его судьбой, а это значит, что Фридеберг будет застрахован против всяких интриг.

Поиски такого офицера заняли несколько часов, пока выбор Фридеберга не пал на майора Балая, маленького, с крысиной мордочкой, с большим носом и в очках. Майор, несомненно, был человек просвещенный, но чрезмерного восторга в связи с новым назначением и предстоящей экспедицией не проявил: пришлось его ждать, поторапливать, наконец послать Минейко, чтобы он своим крепким коленом придавил непослушную крышку чемодана Балая.

Ворчливый веснушчатый капрал Гамрак, шофер (он же ординарец), в последний раз осматривает покрышки, садится, включает мотор. Часовой в воротах берет «на караул». Все сошло гладко, несмотря на то, что майор так долго волынил. У Фридеберга на несколько секунд сжимается сердце: как-никак, он уезжает из своего дома. Одинокого после смерти жены, но все-таки дома. Здесь повседневная скука искупается повседневным комфортом. Здесь с тобой считаются, уважают тебя, слушаются. Все прочно налажено, устойчиво. А теперь он едет в неизвестность.

Утро прояснилось, в предместьях цветы; шоссе в польских условиях вполне сносное, и радость, подобно солнцу, побеждает в душе Фридеберга. Он сказал себе: автомобиль — это тот же дом, и, быть может, даже более уютный, чем квартира в крепости. Трое известных ему, преданных людей. Он словно собрался на прогулку. Мрачный повод поездки не слишком тревожил его, скорее варшавские закулисные махинации вызывали у него беспокойство, смешанное с удивлением. Почему там десять дней медлили с его назначением?

— Минейко, подгоните-ка шофера, что это такое, сорок километров в час!

Минейко, Минейко… Действительно, Фридеберг не сдержал слова, данного Бурде, но почему они так тянули? Впрочем, Бурда сам мог бы ему напомнить… И вообще, что это значит? Ему передают оперативную группу уже в ходе военных действий! Ничего он о ней не знает: где она находится, сколько насчитывает дивизий? Штаба нет… Плохо, плохо… Только, по сути дела, это мелкие неприятности. Какое они имеют значение по сравнению с тем, что исполнилась мечта всей его жизни? Наконец-то командовать! Черт подери, он согласился бы командовать взводом, лишь бы не возиться с бумажками, подштанниками, консервами…