Ладно, это все, что она пока могла сделать. Теперь — наверх. Гвен подхватила дочь, которая внезапно стала легкой как пушинка, и бросилась по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Она преодолела один пролет, когда шум в кухне совершенно стих.

Гвен вдруг потеряла ощущение реальности. На лестничной площадке, где она стояла, царил мир и покой. Пыль медленно оседала на подоконник, цветы увядали, все в доме шло своим чередом, словно ничего не случилось.

— Приснилось, — сказала Гвен.

Господи, ну конечно же, ей все приснилось.

Она опустилась на кровать, на которой они с Денни спали вот уже восемь лет, и попыталась привести мысли в порядок.

Какой-то жуткий ночной кошмар — вот что это было, дикая фантазия, разыгравшееся воображение. Она положила Амелию на розовое стеганое одеяло (Денни ненавидел розовый цвет, но терпел ради нее) и погладила липкий лобик девочки.

— Приснилось.

Тут в комнате потемнело, и она подняла глаза, заранее зная, что увидит.

Он был здесь, этот ночной кошмар, облепил все верхние окна, цепляясь за рамы паучьими лапами, ловко, как акробат, и при этом выпускал и снова прятал свои отвратительные зубы, упиваясь ее ужасом.

Гвен одним движением подняла Амелию с кровати и бросилась к двери. За ее спиной затрещало стекло, в спальню ворвался порыв холодного ветра. Оно надвигалось.

Гвен успела пересечь лестничную площадку и подняться еще на один пролет, но оно догнало ее в мгновение ока, вынырнув из двери спальни с раскрытой пастью, глубокой, как черный туннель. Оно заухало, протягивая лапы к немому комочку у нее в руках. На тесной площадке оно едва помещалось.

Гвен не могла ни убежать от него, ни бороться с ним. Лапы сомкнулись на Амелии с дерзкой легкостью и дернули.

Ребенок закричал, когда его отбирали от матери, оставив на Гвен четыре бороздки от детских ноготков.

Гвен качнулась, не в силах осознать того, что сейчас происходило, и потеряла равновесие. Падая спиной, она успела заметить, как зареванное, окаменевшее личико Амелии исчезло между рядами зубов. Потом Гвен ударилась головой о перила и сломала шею. По оставшимся шести ступеням катился уже труп.

К утру земля немного просохла, но искусственное озерцо, разлившееся в конце дороги, все еще не обмелело, сохранив свою глубину в несколько дюймов. В нем торжественно отражалось небо. Привлекательное зрелище, но причиняет неудобство. Преподобный Кут тихо напомнил Деклану Юану подать прошение в Совет графства о засорившихся водостоках. Он уже в третий раз обращался к Деклану с этой просьбой, и тот покраснел:

— Простите, я…

— Все в порядке. Никаких проблем, Деклан. Но мы действительно должны что-то предпринять.

Бессмысленный взгляд. Пауза. Потом проблеск мысли.

— Хотя, конечно, осенью они снова засорятся.

Кут взмахнул рукой, намереваясь заметить, что это не так уж важно, если Совет даст команду прочистить водостоки, но тут же забыл, что хотел сказать. Его занимали другие, более важные вопросы. Во-первых, воскресная служба. Во-вторых, причина, по которой сегодня вечером, когда он засел за проповедь, ему не удалось написать ничего путного. Весь день в воздухе витала какая-то тревога, лишая уверенности каждое выведенное им на бумаге слово. Кут подошел к окну, повернулся спиной к Деклану и почесал ладони. Они зудели: наверное, снова приступ экземы. Если бы только он мог объяснить словами, почему гак расстроен. Ни разу за все сорок пять лет жизни он не чувствовал себя настолько неспособным выговориться, и ни разу за всю жизнь ему не было это настолько необходимо.

— Я пойду? — спросил Деклан.

Кут покачал головой:

— Задержись на минуту. Если не возражаешь.

Он повернулся к причетнику. Деклану Юану было двадцать девять, хотя выглядел он гораздо старше. Бледная невыразительная физиономия, преждевременные залысины.

"Что этот яйцеголовый простак поймет в моем признании? — подумал Кут. — Еще, чего доброго, посмеется. Вот поэтому-то я и не могу найти слов, потому что не хочу их искать. Я боюсь показаться глупым. Это я-то, духовное лицо, посвятившее жизнь христианским таинствам. Впервые за сорок с лишним лет меня что-то посетило, возможно видение, а я боюсь, как бы надо мной не посмеялись. Глупый, Кут, глупый, глупый".

Он снял очки. Простецкая физиономия Деклана превратилась в размытое пятно. Теперь хотя бы не придется видеть его самодовольную ухмылку.

— Деклан, сегодня утром произошло то, что я могу описать только как… как… откровение.

Деклан молчал, размытое пятно не шелохнулось.

— Я даже не знаю, как выразить это… Наш язык беден, когда речь заходит о подобных вещах… но скажу прямо, я никогда прежде не испытывал такого четкого, ясного сознания того, что…

Кут замолчал. Неужели он имел в виду Бога?